Но нарушить приказ он бы ни за что не осмелился. Если духовный учитель сказал, что ему нужно медитировать, значит, беспокойный ум Ёширо действительно того требует. Поэтому он послушно засеменил к кондо. Впереди ждали четыре стражи медитаций. Был бы у него один хвост, он ещё подумал бы над тем, чтобы под видом медитации поспать. Но Ёширо слишком много десятилетий провёл в этом монастыре, чтобы понять: не дайси это нужно – ему. Чем больше страж он отдаёт познанию себя, мира и духовности – тем шире раскрывается его ками, тем сильнее становится его ки, тем лучше он чувствует и себя, и всё вокруг.
Войдя в большой кондо, он прошёл прямо в середину – к чему скромность, когда ты один на весь огромный павильон? – и сел, уложив каждую стопу на противоположное бедро. Глаза сами тут же закрылись.
Левая рука легла ладонью вверх внизу живота.
Правая – над ней.
Большие пальцы соприкоснулись.
И он тут же почувствовал единение с этим местом, с каждым из сёкэ и осё, с дайси и с богиней. Знак сампо, триединства, всегда давал ему это чувство защищённости, причастности, покоя, открывал новые грани собственной духовности и силы – грани всех сопричастных, всех кицунэ и всего Шику.
Мысли унеслись прочь – и он остался наедине с этим чувством всего и ничего, наполненности и пустоты, силы и слабости.
Вдох тянулся за выдохом, выдох за вдохом. Никаких осознаний здесь быть не могло. Кондо – место для чувств. И он
Где-то далеко и вместе с тем совсем близко раздался звон бонсё. Он не слышал его и слышал. Он был вне досягаемости и вместе с тем был самим бонсё. Был куполом с изображением священного лотоса и был бревном сосны, которое ударяло по куполу.
Он был никогда и всегда. Он был тогда, сейчас и потом. Был нигде и везде. Был никем и всем.
И снова сосна погладила лотос – и лотос рассыпался звенящими брызгами света.
Он видел всё и не видел ничего. Он слышал их и не слышал никого.
– Ты уверена, что его можно беспокоить? Не похоже, чтобы он был свободен…
– Я не знаю…
Их было бесконечно много и нисколько. Голоса таяли пылью прошлого и загорались огнями будущего. Он их не знал и знал.
Когда-то.
Сейчас.
Лотос настойчиво звенит и требует вернуться. Сосна бьёт лепестки, приминает, уродует. Недобрые силы проникают в бытие, вырывают сознание, топчут в землю. Ничто не длится вечно. Даже вечность имеет конец.
– Не думал, что увижу тебя вновь, – Ёширо открыл глаза. Перед ним сидела она. Совсем иная, с украденной ки, и всё же как одежда не скроет человека, так и чужие тела не укроют бакэнэко. Ни перед ним. Ни перед согей.
– Правда? – она словно удивилась. – Не думал же ты, что я навечно плыву на остров?
И действительно. Он ведь знал, что она вернётся.
– Тебе нельзя здесь быть. Всем вам, – он осмотрел четыре растерянных лица и снова вернулся к первому – Норико.
– Мы ненадолго, – заверила она. – И даже по вопросам вашей религии.
– Согя не принимает в монастырь женщин, – напомнил Ёширо.
– Надо же, – подала голос другая, стоящая чуть позади. Её прямые тёмные волосы свисали сальными прядями, а юное красивое лицо было покрыто слоем пыли и пятнами грязи. Но это было неважно. Что действительно имело значение – так это глаза. Яркие, цвета моря в ясный день. Откуда у дитя острова такие глаза? – А в Шинджу все мико – женщины.
– Ты привела с собой чужаков, – Ёширо по-прежнему обращался к Норико.
– Как грубо, – вмешалась третья, тоже темноволосая. Они все были с угольными причёсками, языки чёрного огня в рыжем пламени Хоно. Но эта была старше, а лицо её – острее. Нос, подбородок, даже губы – всё было угловатым, всё казалось опасным.
– Нам нужна помощь, – это сказал парень. Сзади – крылья, словно тэнгу спустился с гор. Но у тэнгу нет таких ки. Не человек и не ёкай – кто же тогда? И спокоен, почти как Норико.
А пятый – молчит. И говорить, похоже, не намерен. Но осматривается, нервничает. Кулаки невольно сжимает, желваки ходят… Столько враждебности к миру, столько недоверия.
– Я не стану помогать народу, что губил моих собратьев, – медленно проговорил Ёширо, обводя взглядом всех чужаков. А затем обратился к Норико: – Уведи своих друзей со святой земли. Зря ты привела их в наш город.
– Ну уж нет, – девушка, чей оскал был подобен оскалу самой смерти, дёрнулась вперёд. Слишком поспешная, слишком суетливая, совершенно не думает о том, что творит. Ещё такое юное дитя… Наверное, таким же выглядит Ёширо в глазах дайси. Да и в глазах осё… Юнец, несмышлёный кодзо.
Он качнулся вперёд, пригибая голову, и рука, что уже неслась с танто к его горлу, проскочила над макушкой. Он тут же выставил правую ладонь вперёд, направляя в её основание внутреннюю энергию, и ударил туда, где сплетались все слои ки, где находилось средоточие жизненной силы.
Девушка согнулась пополам и завалилась набок. Наверное, не стоило бить так сильно…
