А затем настали тёмные времена. История Иноси запомнила их как Кровавую неделю. По всему городу вспыхивали пожары и беспорядки. Самураи проверяли все дома, отыскивали всех ёкаев и жестоко наказывали тех, кто их укрывал. Мэзэхиро видел измождённое лицо отца, который стал появляться дома всё реже, оставаясь в Светлом павильоне всё чаще. Тревога билась в груди с каждым днём всё явственнее. На третий день он прямо спросил у отца:
— Всё идёт не так гладко, да?
— Не так, — не стал отпираться тот. — Многие из ёкаев опаснее, чем мы предполагали. Оборотней нелегко вычислить. Лучше вовсе не иметь с ними никаких дел, потому что таких врагов никому не пожелаешь.
— Но самураи справляются?
— Не без потерь. Мы уже укрепили охрану города, чтобы предотвратить возвращение изгнанных, однако не все внутри готовы принять изменения.
Через два дня после этого разговора сёгун собрал свой отряд и сам отправился в город. Тогда-то Мэзэхиро и увидел, на что способна толпа разгневанных чудовищ. За ночь всё переменилось, и отец об этом знал, он предвидел это, потому и вывел за стены дворца лучший отряд. Оставшиеся в городе ёкаи сбились в разъярённую толпу. Никогда ещё Мэзэхиро не видел столько зла и ярости, как в тот раз. Они перекрыли всю дорогу Синего дракона на две или три линии. И откуда так много набралось?
Казалось, среди них были не только ёкаи, но и люди, хотя с оборотнями разве можно знать наверняка?
День они ещё как-то держались. Когти, клыки, оружие — со всем этим можно было бороться, и Мэзэхиро успешно отражал атаки, убивая тех, до кого мог дотянуться. Была надежда, что к ночи они устанут, но стоило Аматэрасу покинуть небо — и город преподнёс им новые неожиданности.
В один миг огни погасли. Торо по краям дороги вдруг перестали гореть, и мрак обрушился на отряды. В эту ночь даже Цукиёми не вышел им помочь. Вокруг раздались команды и начали зажигаться факелы. Мэзэхиро быстро справился со своим, но стоило ему вытянуть руку перед собой, как свет выхватил из тьмы раскрытую пасть, на Мэзэхиро пахнуло вонью — и факел погас. В следующий миг что-то вырвало палку у него из рук, и он остался один, окружённый тьмой и чужими криками.
Он почувствовал, как что-то цепляется за его ногу. Тряхнул — ощущение исчезло. А потом что-то снова вцепилось, поползло выше. Мэзэхиро, не утруждаясь проверкой, сразу рубанул катаной у самой лодыжки и понял, что кого-то задел. Клинок блеснул в темноте, запахло железом. Значит, он пролил чью-то кровь.
Сбоку раздался рык. И Мэзэхиро крутанулся, держа оба клинка так, чтобы к нему не смогли подобраться, а сам он хотя бы и случайно, но мог кого-то ранить. Так и получилось: остриё вакидзаси вонзилось в плоть, по рукам потекла тёплая жидкость. Снова чужая кровь.
Следующие стражи для него прошли словно в бреду. Он больше не думал. Весь обратился в слух и подчинился разумом телу.
Звук.
Движение.
Звук.
Движение.
И так раз за разом, раз за разом. Он слышал рычание, смех, свист, скрежет когтей по камням, крики товарищей. Кто-то успел вгрызться ему в плечо, но это позволило ранить сразу в шею и убить одним движением. Кто-то успел распороть ему руку, но внешнюю сторону предплечья — он стерпел и, кажется, отсёк нападавшему лапу. Здесь были точно не только оборотни, но он не до конца понимал, с кем сражается, пока не начало светать. Лишь тогда Мэзэхиро увидел, что вокруг — десятки трупов и всё залито кровью. На дороге лежали самураи, а с ними бакэдануки, инугами, дзёрогумо и даже крысы — оборотни-нэдзуми — вот кто, вероятно, стал его первой жертвой после наступления темноты.
Тьма всё ещё укрывала их, но уже не такая плотная, позволяющая различать очертания, дающая возможность осмотреться.
Он быстро нашёл взглядом отца. Сёгун пытался сразить летающую перед ним голову. Одни из самых опасных ёкаев: никогда не узнаешь, кто перед тобой, пока не наступит тьма. Но что-то было не так. Голова словно поддразнивала его. Из оружия — только острые зубы. Ни клинка, ни чего-то ещё. С чем она нападает?
А потом Мэзэхиро понял. Пока голова отвлекала на себя всё внимание отца, позади него темнота шевелилась, подбираясь всё ближе, пока не стало ясно, что это безголовое тело того самого ёкая. Когда Мэзэхиро понял — было слишком поздно. Миг — и он подумал, как было бы хорошо иметь при себе лук, а не мечи. Ещё миг — и он бросился вперёд с криком в тщетной попытке предупредить, помешать.
Отец обернулся. Сначала на него: в глазах проскочило изумление, а следом — понимание. Затем назад. Но катана уже была нацелена в его грудь.
Ещё шаг — и Мэзэхиро пронзил ёкая. Обернулся, чтобы отыскать голову, но та уже упала, умирая вслед за собственным туловищем. Однако было слишком поздно. Он бросился к отцу — его глаза были широко открыты, но в них больше не блестела ками, не теплилась жизнь. Душа готова была покинуть ненужную и бесполезную оболочку.
