Киоко. Милосердие солнца полностью

— Нет. — Он сделал шаг вперёд, становясь почти вплотную, говоря ей в самые губы: — Можешь меня за это убить, но я устал ждать ответа.

Ответить Норико не успела — он поцеловал. И поцелуй этот после холодного воздуха был обжигающе горячим, смелым, но не требовательным. Хотэку не обнял её, оставил за ней право отстраниться, которым она не воспользовалась.

Она всем телом потянулась к нему, требуя близости, требуя объятий, и лишь тогда он прижал её к себе. Поцелуй стал настойчивее, а воздух — жарче. Она обняла его за шею, пытаясь унять этот голод, укусила его за губу, но этого было мало. Ожидание, в котором они оба томились, нарастало слишком долго и требовало большего, но это им сейчас было недоступно.

Нехотя Норико отстранилась и постаралась выровнять дыхание.

— Уже близко.

Хотэку кивнул. И улыбнулся ужасно глупо и оттого невообразимо мило.

— Прекрати это. — Она почувствовала, как уголки её губ против воли поползли вверх. — Птиц! — беспомощно шикнула Норико.

— Мг. — Он попытался убрать улыбку с лица, но от этой нелепой попытки ещё больше в ней расплылся, после чего и вовсе засмеялся. Она хотела бы разозлиться, но уже смеялась вместе с ним, сама не понимая отчего.

— Хотэку-сан! — С появлением ногицунэ прекратить этот глупый смех стало легче, и они всё же успокоились. Хотэку вежливо поклонился, Норико не шевельнулась: кошки не кланяются — этому она не изменяла. Разве что в тех редких случаях, когда это было выгодно. Но это были поклоны её актёрского мастерства, а не учтивости.

Ногицунэ сообщил то, что они и ожидали услышать. Осталось совсем немного, завтра всё завершится. Но теперь это уже не казалось таким страшным. Она смотрела на Хотэку, на его сосредоточенное лицо, на то, как он отдаёт приказы и каким спокойным остаётся, и понимала, что теперь уже не страшно. Нет, безусловно, она боялась потерять всех, кого здесь обрела, и она уж точно не хотела умирать, но теперь словно спали оковы, которые сдерживали её, загоняли в угол, не давали дышать. Она стояла, расправив плечи, и чувствовала себя как никогда живой. И сил словно вдесятеро прибавилось. До этого она готова была убивать за Киоко, но сейчас… Сейчас она будет сражаться и за себя. За собственное будущее.

Под ней раскинулись холмы. Не голые и пустынные, как раньше, а зелёные, живые, с деревьями тут и там, с мышиными норами под ними, с птицами, прилетевшими к новой жизни. Почти два года прошло с тех пор, как Западная область стала иной, — точнее, вернула себе истинный облик.

Киоко летела над холмами и чувствовала щемящую любовь к этому месту. Она ни за что не позволит сёгуну погубить этот мир. Будет бороться за каждый лист и каждую травинку, каждого зверя, обретшего дом. И за каждого человека и каждого ёкая, что вверили ей свои жизни.

Именно так матери опекают своих детей. Исступлённо, истово. Сёгун был силён, но ни ему, ни его самураям не была известна та ярость, с какой женщина способна защищать. А она знала. Теперь — да. Теперь она чувствовала эту любовь и эту готовность сражаться до конца.

Инари была права во всём, что говорила и что делала. Сейчас Киоко отчасти сама ощущала себя той, кто мог бы позволить своей дочери выстрадать слабость, чтобы обрести себя. Цена была высока, но и обретённая сила того стоила.

Она уже подлетела к Минато, и с высоты город выглядел… живым. В то время как Восток опустел и почти все мирные жители покинули провинцию Тозаи, здесь как будто не знали о надвигающемся враге. Город пестрел яркими красками, шумел музыкой, веселился в празднике и, самое главное, жил.

Не долетая до главных ворот, она опустилась за стенами Минато, поправила полы кимоно, рукава и сложила за спиной крылья. Двенадцать слоёв больше не ощущались громоздким и тяжёлым одеянием, она снова к ним привыкла. Пудра на лице, которая, казалось, лишь пачкает кожу, вновь стала для неё родной маской, от которой она успела отвыкнуть. Проведя последние месяцы в Юномачи, она вернула себе тот облик, который так нужен был народу Шинджу. Облик покоя и мира, которые всегда олицетворял род Миямото.

Долго ей приходилось быть ученицей, странницей и зверем в разных частях этого мира. Но Киоко помнила, кем являлась, и всё это было лишь для того, чтобы вернуться к своей истинной роли, к единственно верной маске — императрицы.

Она взглянула наверх. Аматэрасу застилали плотные серые тучи, Сусаноо нетерпеливо метался в ветвях деревьев, но Ватацуми не спешил поливать землю дождём. Боги были заняты своими делами. Что ж, она займётся своими.

На входе никто не осмелился остановить её. Спины стражников согнулись в низком поклоне, и Киоко ступила на главную улицу — Дорогу к морю — и встретила Минато.

Город мёртвой земли. Город, переживший нападение вако. Город, которого так долго не существовало для всех других областей. Город солёного воздуха и запретной рыбы. Город бедных, но самых чистых в своих помыслах, добрых и открытых миру людей. Этот город встретил её всем почтением, на какое был способен, но главное — любовью.