Киоко летела к юго-востоку, и, пока море уносилось всё дальше, рассвет подбирался — ближе, ближе, — приветствовал, но вовсе не красками нежных цветов дворцового сада. Жёлтый диск расцвечивал небо алыми всполохами, пробивавшимися сквозь плотные клубы облаков. Словно само небо горело, торопило: спеши, спеши!.. И чем ближе были багровые языки, тем сильнее становилась тревога, перераставшая в страх, в безотчётный ужас, в агонию, перед которой меркло всё остальное. Она уже не знала, чувствует это сама или встречный ветер принёс чужие ки, развеял их по округе, отравляя холмы удушливой сладостью обманчивого аромата душистого горошка — ароматом прощаний и потерь.
И всё же где-то среди всей этой боли она чувствовала слабое дуновение надежды, стремление к жизни, веру в жизнь и себя. И потому она летела, не смея складывать крылья, не смея даже допускать мысли, что всё уже потеряно.
Когда она добралась до холма, за которым скрывалась низина и Кюрё, небо уже посветлело. Аматэрасу поднялась выше, изгоняя тьму и пламя, открывая зелень, цеплявшуюся за жизнь, несмотря на близость времени смерти.
Ноги коснулись мягкого густого покрывала, утонули в том, что должно бы уже пожухнуть, стать безжизненным, уйти на покой. Сладость душила её. Казалось, этот аромат пропитал собой землю, воздух, саму жизнь. Словно весь мир прощался с Киоко. Словно ей самой не было больше здесь места.
Несмело пройдя дальше, туда, откуда должен открываться вид на город, она задрала голову и взглянула в небо.
— Аматэрасу, ты их защитила? — шептала Киоко. — Женщин и детей, что пришли сюда за укрытием. Ты уберегла их?
Бледный диск молчал, освещая уже почти ясное небо цвета пустых обещаний. Киоко ещё не опустила взгляд, но уже знала, что увидит. Тысячи ки, потерявшие всё, что их здесь удерживало, бились в невесомости, едва ощутимые. Испуганные, отчаявшиеся, они искали свой путь, но не было того, кто сыграет для них на фуэ, отправляя с Сусаноо к покою в объятиях любви того бога, которому они при жизни вверяли свою ками.
Превозмогая боль и ужас, она опустила глаза и обратила взгляд к городу. Кюрё молчал. Он не был пуст: улицы полнились людьми. Только сказать они больше ничего не могли. В этот раз Мэзэхиро не жёг дома, не пытался никого выгонять. Нет. Его самураи сделали всё тихо, и вышло у них всё так быстро… Слишком быстро, чтобы она успела ему помешать.
Не осознавая, что делает и зачем, Киоко спустилась. Медленно, всё ещё опасаясь, но втайне надеясь, что это чья-то злая шутка, чей-то коварный замысел. Что Мэзэхиро заключил сделку с демонами Ёми, что он только пытается заставить её поверить в смерть этих людей. Не мог же он перебить весь город…
Гэта коснулась дорожки и погрузилась в жидкую грязь, какая бывает после дождей. Но дождей не было. Землю пропитала кровь, и её было слишком много. Нет, Мэзэхиро действительно никого не убивал. Он бы не сумел. Слишком грязно для сёгуна, слишком… бесчеловечно. Кого ты растил в своей школе, Мэзэхиро? Что ты вложил им в голову, как заставил верить, что катана может целовать детскую шею? Чем ты кормил души людей, раз здесь, прямо у её ног, лежит чьё-то вырезанное из груди сердце? Знаешь ли ты, Мэзэхиро, что у них
Она опустилась на колени и легонько коснулась тёмных волос маленькой девочки. Ей не было и пяти. И больше уже никогда не будет.
Киоко ничего не почувствовала. В этом теле жизни было не больше, чем в мёртвой некогда земле Запада.
А может…
Она повела рукой над маленьким телом, пытаясь как могла вдохнуть в него жизнь. Как делала это с цветами, проращивая семена в стылой земле. Как делала с ветвями деревьев, напитывая их стремлением к жизни. Она знает, что нужно. Она сумеет…
Крошечные пальчики дёрнулись, Киоко ахнула — и всё вновь погибло. Она всё ещё не чувствовала жизни, но теперь она чувствовала надежду. Сумев подарить жизнь целой области, разве не справится с одним городком?
Киоко прикрыла глаза, стараясь отыскать в себе достаточную силу для новой попытки. Она сумеет. Хотя бы её, хотя бы эту девочку… И это уже будет целая жизнь.
Она положила руку на маленькую грудную клетку, нащупывая сквозь ткань место, где сплетались все слои ки, где должна биться сама ками. Сюда. Она направит всю свою любовь, всю свою силу…
Надежда возросла, но Киоко не сразу поняла, что надежда эта была чужой. И лишь когда острые зубы впились в её руку, она распахнула глаза и дёрнулась, освобождаясь от хватки.
— Не смей, — рычал Джиро. Это был он, всё это время именно его надежда преследовала её, обгоняя самого оками.
— Они убили всех, — тихо проговорила Киоко, опуская руки в грязь, смешанную с кровью, впитывая всю боль этого места, все страхи.
— Мёртвые должны оставаться мёртвыми.
— Но я могу попытаться…
— Мёртвые. Мертвы. Прими это.
Она никогда не видела его таким… Повзрослевшим. Серьёзным. Маленький волчонок больше не был волчонком. Истинный наследник своего отца.
