Она знала, что время ещё не пришло. Хотя её родное тело едва ли можно было назвать живым, всё же оно дышало, и с каждым новым мгновением она чувствовала, как силы к нему — к ней — возвращаются. Норико не торопилась — торопиться было некуда. Она просто отдыхала и ждала, когда будет достаточно сильна, чтобы вернуться к своей плоти, вновь стать живой.
Первыми пришли запахи. Пот, пыль, железо, кровь — чужая и своя — и покой. Покой пах сейчас не слишком свежо, но очень надёжно. Не открывая глаз, Норико заурчала и тут же почувствовала на затылке большую тёплую ладонь. Пальцы осторожно почесали за ухом.
Она попыталась перевернуться с бока на живот, чтобы подняться на лапы, но грудь отозвалась ноющей болью.
— Не двигайся — услышала она знакомый голос. Не
Норико прислушалась к своей ки — та была изодрана, изломана, прервавшиеся потоки воссоединились странным, неестественным образом, словно ветер ворвался в эти вихри и подчинил их себе. Но ветру нет дела до чужих ки, пока их не нужно унести к одному из богов.
Она попыталась заговорить, но из горла вырвался жалобный писк. Ну и стыд…
— Лежи. — Это был
Норико заставила себя открыть глаза. Не может говорить, так хоть посмотрит… Она напоролась на безмятежный чёрный взгляд. Но то, что она увидела за ним… Не веря собственному зрению, она прикрыла веки и снова распахнула их. Ничего не изменилось. За Хотэку была не её спальня в Минато. И даже не койки с другими больными, каких было полно во временных убежищах.
За Хотэку были песчаные стены и окно, завешенное приколоченной со всех сторон тряпкой.
— Гх… — она попыталась выдавить из себя звук, но горло совершенно пересохло.
— Пей. — Хотэку поднёс к морде небольшую пиалу с водой, и Норико начала жадно лакать. Она и не чувствовала, что настолько хочет пить, но стоило первой капле коснуться языка… Остановиться она смогла, лишь когда выпила половину и усы стали неприятно касаться бортиков пиалы — слишком узкая, маленькая.
Она уложила мордочку обратно, решив поберечь шею, которая уже начала ныть, и задала не дававший покоя вопрос:
— Где мы?
— В Эене, — коротко ответил Хотэку.
Норико уставилась в покрытый трещинами потолок:
— А Минато…
— Уничтожен.
— Киоко?
— Пока неизвестно. Но думаю, что императрица жива. В последнюю встречу она была живее всех нас…
Что-то было за этими словами, но что именно, Норико сейчас выяснять не хотелось. В горле заскреблось, а глаза вдруг начали щуриться сами собой. Сделав усилие, она отвернулась, пытаясь спрятаться. Сбоку зашуршали шаги — ногицунэ вышел. В комнате остались только они с Хотэку.
Он молчал, и Норико молилась Каннон, чтобы так и продолжалось. Она пыталась справиться с собой, но ничего не выходило. Вроде и вернулась в тело, но будто всё ещё оголена, и все чувства наружу. Неловко и нелепо, так не должно быть.
— Норико… — Он осторожно коснулся её плеча, но она только дальше отодвинула морду. Отворачиваться было очень неудобно, да и выглядело наверняка глупо. Но она же кошка, кошки всегда выбирают глупые и неудобные — как кажется людям — положения, чтобы полежать. — Посмотри на меня. Пожалуйста.
И столько нежности было в этом «пожалуйста», что дурацкие слёзы, которые она с таким трудом сдерживала, начали просачиваться наружу. Ну как она посмотрит?
— Норико.
Осторожно, касаясь всего двумя пальцами, он повернул её голову обратно и заглянул в глаза. Она попыталась увернуться, но Хотэку не позволил.
— Тебе не надо от меня прятаться, — сказал он. — Пожалуйста.
Хотэку придвинулся ближе и коснулся своим носом её.
— Я так боялся, что потеряю тебя…
Это признание отчего-то сделало ещё больнее. Норико громко всхлипнула. Совсем по-человечески. И слёзы полились ещё сильнее.
— Почему ты плачешь? Тебе больно? Принести тебе одеяло? Или еду? Как тебе помочь?
Его обеспокоенность и забота убивали в Норико те крохи сдержанности, за которые она цеплялась изо всех сил, и, когда он закончил, она уже рыдала, не в силах остановить этот поток. Она не видела его лицо, не чувствовала, как он напряжён, ждёт, пытается понять. Но больше он ничего не сказал. Просто сидел, гладил её по макушке и ждал.
Удивительно, насколько легче становится, если поплакать. Так вот почему Киоко вечно зарывалась под одеяло… Норико утёрла мордочку о ладонь Хотэку и подняла прояснившийся взгляд.
— Лента. И кимоно от твоей мамы, — хрипло выдавила она. — Если Минато уничтожен, они тоже… — И снова голос сорвался. Да в Ёми эту чувствительность, ну нельзя же столько рыдать!
Хотэку не ответил, протянул руку куда-то, чем-то зашуршал, — Норико не видела чем, — а затем поднял перед её мордой раскрытую сумку. В ней лежало то самое кимоно.
— Лента там же, — сказал он, убирая сумку. — Я успел забежать к тебе и взять некоторые вещи.
— Погоди. То есть город на грани уничтожения, ты спасаешься бегством, тащишь покалеченную меня и решаешь потратить драгоценное время на… платье?
— Ну… да. — Хотэку смутился. — Глупо?
