— Каннон, если ты меня послала, чтобы я помогла этой девчонке, то наверняка знала, что её недалёкий муж будет умирать много раз. Не зря же именно бакэнэко, да? Ты точно всё знала. Ну же, я должна его вытащить. Он и смерти-то не заслуживает, а уж вечных мук — тем более.
С отчаянным упорством она опустила лапу в черноту и замерла, пытаясь прощупать, что там, внутри. Лапу обдало холодом и словно перекрутило, расплющило, вывернуло — и всё это в один миг. А потом чувства исчезли.
Она погрузила вторую — и всё повторилось. Тогда Норико вытащила лапы обратно, повернулась задом и опустила хвост. За хвостом — задние лапы, половину туловища, передние. Это были мгновения невыносимой боли, но она могла бы вынести и не такое, так что, стиснув зубы и делая небольшие передышки, кошка упорно продвигалась назад, пока тьма не поглотила кончики её ушей и нос.
Стоило ей оказаться там, и пространство — даже то его ограниченное отражение, что существует в Ёмоцухира, — перестало существовать. Она не чувствовала своего тела и в какой-то миг с пугающей ясностью осознала, что не представляет, как будет выбираться обратно. И куда? Может ли существовать «обратно» там, где нет ничего?
Может ли она сама существовать там, где нет ничего?
Мысли путались, рассып
Здесь теряют рассудок. Почему она решила, что её это не коснётся? Почему она позволила себе так рискнуть? Она всегда играла со смертью, а теперь смерть решила поиграть с ней.
Это не было мыслями — оставалось неясными намёками, вспышками осознания, гаснущими в тьме небытия. Здесь терялось всё, даже время. И следующей вспышкой стал ужас — она не успеет. Она не знает, как успеть. Прошла, должно быть, вечность. Или нисколько. Может, Киоко мертва. Может, Хотэку мёртв. Может, они все уже мертвы. Погибли в новой войне или от старости, от болезни или другого бедствия. Там, снаружи, происходит что-то ужасное. Она уверена. Обязательно происходит, пока её не существует. Мир в огне, а она ушла. Бросила, покинула…
Что-то внутри зачесалось, затрепетало. Что-то живое, тянущее, пугающее сам страх. Не было осознаний, но какие-то остатки чувств уловили ту ясность, что пробивалась наружу, одно незыблемое и нерушимое, что вело её все эти годы, что ведёт сейчас.
Сошедшие с тропы становятся безумны перед лицом собственной ничтожности. Норико же никогда не считала себя значимой. Неправильная бакэнэко, не желавшая никого убивать, даже если пора. Неправильная бакэнэко, любившая играть с теми, кто уже покинул этот мир. Одинокая бакэнэко, сводящая с ума всех вокруг в попытках быть заметной, в попытках хоть что-то значить.
Она стала той, кому всё равно. Но котёнку, живущему внутри, никогда не нравилось оставаться в одиночестве, не нравилось отгонять от себя каждого, кто подойдёт достаточно близко. И этот котёнок, усаженный в коробку и задвинутый в самый тёмный угол, глубоко спал, оставив надежду.
А потом в жизни Норико появилась
И котёнок проснулся, прильнул к её тёплым рукам, поддался ласке, позволил себя приручить. И больше никогда не прятался в коробке.
Возвращение неизбежно, как неизбежна была их встреча. Потому что Норико любит её, и даже вечная тьма не сможет помешать ей заботиться о дочери Миямото.
И эта ясность, эта вспышка была ярче прочих и дальше прочих, и того мига — или той вечности, — что она длилась, оказалось достаточно, чтобы Норико ощутила присутствие. Она была не одна, и, пока сознание не угасло снова, пока не растворилось в новом провале небытия, она ухватилась за это присутствие всеми остатками воли и желания — и всё исчезло.
Не было ни Норико, ни присутствия, ни вечности, ни мгновений. И даже тьмы и небытия не было. Словно где-то там она угодила в прореху самого мироздания и покинула его.
Очнулась Норико у тропы в Ёмоцухира и, не давая себе времени на размышления, вернулась к живым с тем, что всё ещё крепко удерживала своей волей. И уже там, в комнате Киоко, она отделила от себя чужую ки и отдала её пойманной ками. На миг ей показалось, что она ошиблась, что в этот раз что-то сделала не так, но на тревоги не осталось времени — Иоши открыл глаза.
— Кажется, тебя грозились убить, если ты снова умрёшь, — проворчала она, обнюхивая лицо императора. — Умом не повредился? Понимаешь меня?
Миг замешательства — и глаза Иоши широко распахнулись, сам он дёрнулся, резко сел и спиной отполз в угол.
— Говорящая кошка! Демон!
Норико опешила:
— Эм… Ты меня не…
Договорить она не успела: Иоши громко рассмеялся.
— Прости, — хохотал он, — но ты бы видела свою морду.
— Ну дела. — Она села и постаралась посмотреть на него так укоризненно, как только могла. — Точно умом повредился. Наш Иоши и шутить-то не умел, а ты что устроил?
— Прости. Сам не знаю, почему так поступил. — Он уже успокоился и теперь выглядел серьёзным. — Но… Норико. В этот раз всё было иначе, да? Что произошло, где я был?
— А ты помнишь? Ками обычно небогаты на воспоминания из Ёми, даже если их просто через завесу перетащить. А ты к земле ещё и ки привязан…
