Глупый даймё. Если у него и были какие-то шансы, то сейчас, вслух признав свою неспособность вверить жизнь императрице, он собственным языком приговорил себя к смерти. Хотэку взглянул на Киоко, она коротко кивнула. Он обнажил катану и, задержавшись лишь на миг, чтобы предатель успел осознать свою участь, отсёк голову даймё. Она с глухим стуком упала на пол — и наступила тишина. Наконец этот голос умолк.
Она не отвела взгляд, смотрела, как кровь заливает деревянный пол, пропитывает его, видавшего уже не одну такую смерть. Что она чувствует, отдав свой первый подобный приказ? Как справляется с чужим страхом, который наверняка ощущала, как и ки всех присутствующих здесь?
Но в её глазах и на её маске не проскользнуло ни доли сожаления, ни капли горечи утраты. Она была равнодушна к случившемуся или, во всяком случае, казалась такой.
— Вы можете воззвать к своему богу и отдать ему свою плоть, — сказала она Шимизу-доно. Тот сразу сложил руки у лица, переплетая большие пальцы в символ огня, и едва слышно начал бормотать молитву Кагуцути.
Огонь занялся, как занимается на покойниках во время ритуалов мико, но Шимизу не кричал. Он исчез быстро, от него не осталось даже пепла — Кагуцути всё забрал с собой.
— Хотэку-доно, — обратилась она к Хотэку, и он, утерев катану и спрятав её в ножны, поклонился. — Вы назначены сёгуном. Официальное назначение пройдёт после возвращения императора, но приступайте к выполнению обязанностей сегодня. Нет, сейчас. Прикажите слугам выделить госпоже Сато комнату во дворце Лазурных покоев, а дворец Мудрости подготовить для вашего проживания. Семья Фукуи, если вам угодно, может проживать с вами. И займитесь назначением даймё для Морской и Северной областей. Кунайо-доно, пока у Хотэку-доно нет своего советника, прошу вас помочь ему с этим. Ваш опыт наверняка будет полезен.
— Почту за честь. — Кунайо-доно поклонился новому сёгуну. Никто в павильоне не возразил, все последовали его примеру.
Она блуждала по сырым и бесцветным землям в попытках отыскать того, чьей ки владела. Вот уже несколько дней она возвращалась в Ёми, но так и не смогла найти его. Киоко не знала, она думала, что Норико ещё слишком слаба… Конечно, она так думала, Норико сама ей так говорила. Первый раз она отправилась действительно ещё слабой, не восстановившейся. Хотела сделать сюрприз, как и в прошлый раз. Но не вышло.
Ками Иоши будто испарилась. Ёми была безграничной, но в то же время и маленькой комнатой, где всё происходит сразу, где всё есть здесь и нигде. У неё никогда не возникало затруднений с тем, чтобы найти нужную душу. Она просто знала, кто ей нужен, и вытаскивала его за завесу. Так было всегда. Но не сейчас.
Это был четвёртый день и четвёртая попытка, но Ёми будто выдворяла её: нет у меня того, что тебе нужно, иди отсюда, назойливая бакэнэко.
И она уходила. Но в этот раз, уходя, решила задержаться в Ёмоцухира. Место, в котором она отдыхала, место, которое все проходят после смерти как часть своего пути в ничто, было отчего-то беспокойным, словно само пространство возмутилось присутствием непрошеной жизни.
Так быть не должно. В Ёмоцухира никто никогда не задерживается. Тропа всех выводит в небытие. И сейчас души тут и там появлялись на ней и тут же исчезали.
И всё же что-то было не так. Что-то возмущало это место, нарушая его привычное существование. Норико принюхалась — ничего. Ни единого запаха, как и должно быть. Что же здесь случилось? Она попыталась пощупать переходящие ками, коснуться их своей силой — всё было как всегда. Нежные, оголённые души дёргались от неожиданных касаний, но тут же исчезали, переходя в Ёми.
Тогда она вновь вспомнила об Иоши, подумала о нём — и край её сознания вдруг ясно ощутил, что именно не так. Здесь, в Ёмоцухира, не терпящей чужого присутствия, — кроме бакэнэко, которым она служила домом лучше самого мира живых, — кто-то оставался дольше положенного мига. Кто-то сошёл с тропы. Это легко не заметить. Мрак за тропой — хуже Ёми. Если страна мёртвых дарит покой, то тьма Ёмоцухира способна свести с ума, заставить ощутить течение бесконечного времени, и ни одной ками не под силу совладать с этим первобытным ужасом, страхами всего мёртвого и всего вечного.
Сходить с тропы значило обречь себя на немыслимые мучения. Но Норико всегда была немного безумной бакэнэко, а Иоши — мёртвым любимым мужем её Киоко. Не может же она оставить его здесь медленно, но верно лишаться остатков всего человеческого, что в этом парне было!
Так что она смело шагнула в пустоту — и та тут же выплюнула её обратно.
— Ну уж нет, я здесь дома, и я хожу куда захочу, ясно тебе? — Она снова сошла с тропы — и снова вышла к ней же. — Да чтоб тебя!
Тогда она забралась по тропе на холм и прыгнула с него в бездонное чёрное море. На миг ей показалась, что та самая удушающая чернота приняла её, поглотила. Она даже ощутила там Иоши — и всё равно её выбросило обратно, к берегу на краю пустоты.
