- Ты не изменился. Служба превыше всего. Что до войны что сейчас. Где ты пропадал все это время? Немецкий мундир тебе идет больше чем красноармейская гимнастерка. Я всегда знала, что ты не русский. Хоть ты и дружил с НКВДэшником.
- Спасибо. По-моему любому мужчине военная форма к лицу.
- Нет, ты всегда носил форму по-другому, чем остальные русские. И этим себя выдавал. Так как носил ее ты, раньше носили польские офицеры и немцы. Я бы сказала все-таки как поляки из кавалерийских частей.
- Как майор Хе́нрик Добжа́ньский - "Хубаль" (польск. Henryk Dobrzański "Hubal")?
- Да как он. Мой отец его знал. Они в 1915 году вместе служили во 2-м уланском полку. У меня даже где то фотография его сохранилась.
- Славный был улан. Я так понял, что твой отец тоже был уланом?
- Да. Командовал эскадроном. Потом получил ранение под Варшавой и вышел на пенсию. Они встречались с Добжа́ньским под Гродно в 1939 году, когда тот служил в 110 запасном уланском полку. Отец специально к нему в гости ездил. У него в Гродно вообще много знакомых до войны было.
- Ясно. Жаль, что я не знал об этом раньше. Мне бы это помогло.
- Ты не ответил на мой вопрос - ты тоже был кавалеристом до войны? Где служил?
-Служил, где приказывали и куда посылал страна.
- Ты мне еще будешь говорить, что ты не поляк. Я еще тогда во время нашей первой встречи на вокзале поняла, что ты из наших, патриотов.
- Вот спасибо. Учту, когда снова буду среди русских.
- Так все-таки что с тобой было за эти два года?
- Мне рассказывать нечего. Служил. Воевал.
- На востоке?
- Везде куда посылали, - ушел от ответа я и, взяв гитару, напел:
Пой, забавляйся, приятель Филибер,
Здесь, в Алжире, словно во снах,
Темные люди, похожи на химер,
В ярких фесках и чалмах.
В дымном трактире невольно загрустишь
Над письмом любимой той.
Сердце забьется, и вспомнишь ты Париж,
И напев страны родной:
В путь, в путь, кончен день забав, в поход пора.
Целься в грудь, маленький зуав, кричи "ура"!
Много дней веря в чудеса - Сюзанна ждет.
У ней синие глаза и алый рот.
В плясках звенящих запястьями гетер,
В зное смуглой красоты
Ты позабудешь, приятель Филибер,
Все, что раньше помнил ты.
За поцелуи заплатишь ты вином,
И, от страсти побледнев,
Ты не услышишь, как где-то за окном
Прозвучит родной напев:
В путь, в путь...
Темная кожа, гортанный звук речей
Промелькнуть во сне спешат.
Ласки Фатимы, блеск ее очей
- И внезапный взмах ножа.
В темном подвале рассвет уныл и сер,
Все забыто - боль и гнев.
Больше не слышит приятель Филибер,
Как звучит родной напев:
В путь, в путь, кончен день забав, в поход пора.
Целься в грудь, маленький зуав, кричи "ура"!
Много дней веря в чудеса - Сюзанна ждет.
У ней синие глаза и алый рот.
(песня "Целься в грудь, маленький зуав..." (музыка Вениамина Баснера). это слегка переделанная песня Б. Прозоровского "Филибер" на стихи Константина Николаевича Подревского)
- Ты и там был?
Я промолчал и спросил Ирину.
- Лучше ты мне расскажи как ты тут жила. Почему не уехала в Варшаву? Насколько я помню у тебя там брат.
- Ты и это помнишь! Рассказывать нечего. По-всякому жилось. Как и всем. Одно могу сказать - мне повезло. Очень повезло.
О том, что будет война Германии с Советами - я знала. Об этом на каждом перекрестке говорили. Да и те, кто на той стороне Буга бывали, вести приносили. Ты- то не в курсе, на всем готовом у русских жил, но перед самым началом войны курс немецкой марки к рублю был 1:2. За две недели до 22 июня он стал расти. Народ стал резко скупать валюту и часы. Евреи на этом до войны хорошо зарабатывали.
В городе и сейчас ходят две денежные валюты - советский рубль и немецкие марки, причем курс марки и рубля до недавнего времени был равен 1:10. Правда, с недавних пор курс марки немного вниз пошел. Поговаривают, что русские скоро в новое наступление перейдут и вернутся сюда. Потому скупают рубли.
Ну да не об этом разговор.
Приход немцев многие местные жители - поляки, евреи ждали как освобождение от Советов. Надеялись, что вернутся старые времена, когда в магазинах будет много хороших товаров из Европы, снова можно будет ездить, куда захочешь, что снова возродится Польша. Пусть даже и с ограничениями, установленными немецким командованием на время войны. Никто не сомневался, что война будет недолгой, что немецкая военная машина разгромит большевиков. Что все разговоры о репрессиях немцев вранье и русская пропаганда. Поэтому впервые дни и даже недели войны немцев встречали как освободителей цветами и вином. Увы, надежды не оправдались.
