На моё удивление я не видела снов. Ночь пролетела молниеносно, и я проснулась отдохнувшей и собранной. Однако, я решила дать себе немного времени на восстановление, и пока не погружаться в эту историю.
Благоухающие розы и проигрыватель были отправлены в кладовку, а я решила начать записывать то, что узнала от старухи и прожила сама. Получалось у меня очень коряво и бессвязно. Казалось, события всё ещё жили во мне, но передать их было очень сложно. Я по нескольку раз переписывала одну и ту же строчку. Так хотелось передать чувства и эмоции максимально глубоко, но мне казалось, что получается это у меня не достаточно хорошо.
– Попробуй записывать всё сразу же, как только увидишь, – посоветовала мне старушка – цветочница, когда через три дня я снова её навестила.
– Но тогда я не смогу записать то, что было в самом начале, и упущу важное.
– Нет, не упустишь. Тебе важно начать, а потом всё пойдёт «как по маслу». К тому же назад ты всегда сможешь вернуться. Это в жизни назад нельзя вернуться, а в этом деле можно,– сказала она, и грустно улыбнулась.
– А вы вернулись бы назад, если бы это было возможным?
– Вернулась бы Аня, вернулась бы.
– Вы бы изменили там что – то? – снова прицепилась я с расспросами к старухе, но она промолчала.
– Почему ты не замужем? – вдруг спросила она меня.
– Потому что ещё не встретила своего Гюнтера, – с улыбкой ответила я.
– Ты обязательно его встретишь, Аня, непременно встретишь, – сказала она, и как-то лукаво на меня посмотрела.
Ох и странная же бабушка – эта Варвара Олеговна.
Мою голову всё также переполняли многочисленные вопросы, и пока бабуля была в хорошем настроении, я решила этим воспользоваться.
– Варвара Олеговна, скажите, неужели вас не пугало и не останавливало то, что он был инвалидом? – спросила я.
– Нет, милая, не минуты. Мне кажется, я об этом и вовсе не думала. Скольких калек за годы войны мне довелось повидать. А он держался так, что по нему и не скажешь, что он инвалид. Мне порой казалось, что если бы ему об этом сказали, он бы удивился и ответил: «Кто инвалид? Я?», – после этих слов она заливисто рассмеялась, и я вместе с ней.
– И вы не думали о том, что будет дальше?
– Поначалу нет. С того самого дня его рождения я поняла, что чувства мои взаимны, и от этого всё распирало у меня в груди. Меня жгло невероятным огнём, и я думала только о нём. Ходила с блаженной улыбкой, и постоянно о нём думала… В поле, дома, перед сном, после пробуждения. Он заполнял все мои мысли. И я знала, что он думает также обо мне, – бабуля рассказывала это, а у меня в груди загорался огонь, я знала, о чём она говорит, я сама это чувствовала.
– Думала ли я о будущем? – продолжила она, – Или думала ли я хоть немного, чем закончится вся эта история – нет. На тот момент совсем не думала. Мне было тогда важнее другое: когда же я снова его увижу, и когда, наконец, я решусь его поцеловать.
Старушка лукаво на меня посмотрела, а потом мы снова вместе рассмеялись.
Мне очень нравилось видеть её такой – открытой и весёлой. В эти моменты у меня появлялась надежда, что эта история закончится хорошо. Она ведь могла бы и хорошо закончится.
– Варвара Олеговна, я всё время забываю спросить вас о цветах. Почему с помощью них я могу быстро вернуться в ваше прошлое?
– С них всё началось… Они словно якорь, останавливают тебя в моменте и помогают настроиться и углубиться. Я думаю так, – сказала она, и снова улыбнулась.
Я пришла домой в очень романтичном настроении. Мой дар начинал мне нравиться. Было так необычно чувствовать влюблённость чужого человека, как свою. Мне хотелось петь и танцевать, мне хотелось обнять весь этот мир, и, мне хотелось поскорее погрузиться в то время, снова стать Варей, хоть я и не представляла, что ждёт меня дальше.
Не минуты не медля, я достала из кладовой цветы и проигрыватель. Поставила их на журнальный столик, а сама села напротив. Но мне даже не пришлось ставить пластинку. Легко и быстро я вернулась сквозь время в послевоенный Кёнигсберг.
Маленький, но очень уютный дом, в нём полная тишина, в комнате только я и Гюнтер. Марта и Ева пьют чай во дворе, иногда я слышу доносящийся оттуда смех, а потом снова тишина, перемешенная с вечерним полумраком.
С тех пор, как у меня появился «парень Миша», я стала приходить к Гюнтеру по вечерам. Теперь я могла спокойно проводить с ним несколько часов. Риск был, конечно, большой, но Миша стал для меня отличным прикрытием.
По нашей договорённости, Миша приходил за мной несколько раз в неделю. И мы шли гулять. Гуляли мы полчаса, не больше, а потом я отправлялась в дом Марты.
Конечно же, мне пришлось рассказать всё Мише, и в восторге от моего замысла он совсем не был. Но этот простой и добрый парень никак не мог выносить моих слёз, и я откровенно этим пользовалась. Я была уже не ребёнком, и понимала, что Миша не из дружеских чувств делает это для меня, но ответить ему взаимностью я не могла.
