В саду он Киру и нашёл. Благо, далеко ходить не пришлось – прятаться она и не пыталась – опустился рядом с ней на траву, осмотрел волдыри на ладонях, покачал головой.
А Кира смотрела на эту голову, склонённую над её руками, и мечтала только об одном: чтобы было у неё право спокойно, легко, между делом, прижаться губами к взлохмаченной макушке и улыбнуться ему, когда он поднимет на неё глаза…
- Надо бы лекаря, - констатировал он, задумчиво уставившись ей за плечо. – Пойду поищу.
- Что с …ней? – с трудом сглотнув и придавив усилием воли сердечное томление, спросила его опекаемая.
- Её разули и унесли. Принцесса вступилась.
Кира отняла у него руки и отвернулась:
- Принцесса… Могла бы сделать это чуть пораньше, чёртова идиотка.
- Она не виновата, - заступился влюблённый кметь. – Если бы не связала себя с этим высокородным негодяем… Любовь застит ей взор, а его влияние отравляет ей душу!
- Перестань! – воскликнула ревнивая соперница. – Ты готов извинить любую её глупость! Оправдать даже за равнодушие к сегодняшнему изуверству!
- Это не так, Кира, зачем ты?.. Равнодушие… Вовсе не равнодушие…
Медведь поднялся на ноги и ушёл.
А Кира осталась сидеть у вяза. Состояние аффекта, вызванное пережитым, понемногу отпускало – голова наливалась свинцом, а обожжённые руки жгучей, дёргающей болью. На сердце было тяжело и муторно, будто не пело и не ликовало оно бурной радостью освобождения и обретения не так давно. В носу остро защипало. Кира откинула голову назад, стукнувшись о жёсткую кору, подняла лицо к небу, чтобы не пролить непрошенных слёз…
Кто-то ткнулся ей в бедро и запыхтел над ухом.
- Сырник… - прошептала она, с изумлением таращась на радостно скалящегося в собачьей улыбке бродягу. – Мой хороший… Мой самый лучший собакен…
Она прижалась лбом к его шелковистой черепушке, заглянула в глупые карие глаза и разрыдалась.
-----------------------------------
После двух недель ежедневного марафона пиров, охоты, фейерверков и минуэтов измученные весельем, позеленевшие от несварения и пожелтевшие от надорвавшейся печени гости принялись расползаться по домам.
За столами собиралось всё меньше панов – зато самых стойких и забурунных. И самых, кстати, обидчивых по части намёков на возможное завершение гостевания. Поэтому новобрачные продолжали выходить к обедам и вечерним застольям, а Никанорыч продолжал ошиваться подле них. Был ему от этой изнурительной стратегии какой-то профит – трудно сказать. Пепелюшка, полностью поглощённая своей любовью и её предметом в бархатном берете, вряд ли кого-либо замечала и различала: Никанорыча от пана Заяцкого, а служку с подносом от графа Олельковича. Или от подружки Кирочки. Эта тоже маячила нынче где-то фоном – фоном, оттеняющим невероятную красоту и невыразимые достоинства возлюбленного мужа.
Впрочем, Кира редко на этом фоне появлялась. Мало ли. Ей ведь могли и припомнить последнее выступление на публике. И бес их поймёт, этих средневековых долдонов, в каком контексте его припомнят…
Она мышкой отсиживалась в своих покоях, нянча забинтованные руки. Принимала пару раз в день лекаря, являвшегося на перевязки, сплетничала с горничной, гуляла в парке с Сырником. Эта вольная псина цыганского образа жизни вновь изображала из себя собачью преданность и верность до гробовой доски. А на деле - до первого шухера. Несмотря на это, а, может, именно поэтому Кире было с ним спокойно - как с барометром, предсказывающим ясную погоду: если Сырник рядом, в череде бед, неприятностей и опасностей наметился просвет. Впрочем, она всё чаще ловила себя на мысли, что не только это свойство непостоянного пса её утешает. Утешением стал он сам - бестолковый, лохматый, никчёмный. Чему она радовалась, когда, выбираясь в парк на прогулку, замечала на дорожке, у входа, его грязно-белую с рыжими подпалинами масть? На этот вопрос она себе ответить не могла. Поэтому решила им не задаваться.Тем более, что подобных вопросов без ответа у неё и без того накопилось...
Кира подолгу просиживала у туалетного столика, заново привыкая к своему отражению.
Каждое утро она с замиранием сердца открывала глаза и первым делом бежала к зеркалу, одновременно и торопясь, и отчаянно труся его равнодушной честности. Но зеркало пока не подводило, неизменно являя её настороженному взору беспокойное, немного излишне бледное, но молодое лицо; растрёпанные после сна, но блестящие и густые, без единой нити седины волосы.
«У меня психоз, - сокрушалась Кира, безропотно принимая помощь горничной в утреннем туалете. – Неужели я теперь всю жизнь буду бояться заглянуть в зеркало? Надо что-то с этим делать…»
Но что с этим делать – было неясно. Психиатры в Колбасковском королевстве, где на свадебном пиру развлекаются пляской ведьмы в раскалённых башмаках, ещё не вызрели, как вид. Средневековые самодовольные лекари в чёрных сюртуках хоть ожоги лечить научились – и то спасибо…
