- Может, и злодейство – кто знает… Кому судить? Безгрешному разве? Так я таковых не встречал… - он кинул беглый взгляд на дремлющего вахтенного, на обвисшие паруса, вздохнул. – Пусть я, к примеру, не убиваю юных дев, но заклеймить за то другого не посмею. Ибо в иных прегрешениях замаран. В тех, что, очень возможно, всевладетельного шаха даже не коснулись – неповинен он здесь, аки младенец. Выходит что ж? Что люди могут судить друг друга только за то, в чём сами ещё не замарались? Наступил, скажем, твой сосед правым сапогом в коровью лепёшку – вот он уже и неряха. У тебя ж правый сапог чист! Хоть левый и в грязи по колено…
Медведь удивлённо покачал головой:
- Складно ты словеса в речи выплетаешь, моё почтение. Вроде как и верно всё, не подкопаешься. Только… Всё одно мнится мне в мыслях твоих несуразность некая… Будто лопату ты из соломы гондобишь.
Капитан пожал плечами и спорить не стал. Этот разговор, судя по всему, и так не вызывал у него особого энтузиазма и желания продолжать. С чего бы?
Медведь, прищурившись против красного солнца, с минуту пристально изучал темный профиль, вылепленный морскими ветрами и вольной жизнью.
- В чём же ты замарал свой левый сапог, Бао? Не в том ли, что заманывал чужестранных купцов в дальние земли великими посулами да грабил опосля?
Синьбао, наконец, повернул голову к своему пассажиру и посмотрел впервые за всё время разговора на него прямо, в лицо:
- Вот о чём печаль твоя, страж… - он покачал головой. – Так ты забудь её, я не по той части. Всё, о чём с твоим хозяином договорено, всё честно, - побуравив Медведя тяжёлым взглядом, капитан вновь отвернулся в сторону города. – Здесь другое. Другой грех пристал к моей подошве, воин…
Он помолчал немного, потом всё же выдавил из себя:
- Мог я спасти одну из тех несчастных, что Шахрияру предназначалась, но… отпустил на волю судьбы, не озаботился.
- Отчего же?
- Представь себе, воин, что есть у тебя мечта всей жизни… Есть у тебя мечта?
- Ну… положим, что…
- Накопил ты на неё звонкого серебра всеми правдами и неправдами, долгими годами и рискованными сделками со своей совестью и мутными дельцами. И что ж – выложишь всё одномоментно ради впервые встреченной девки?
Медведь вздохнул: его мечта не требовала серебра. Поэтому, наверное, ему трудно было поставить себя на место собеседника. Но всё же посочувствовал:
- Пожалуй… На подобное мало кто отважится.
- Никто! – отрезал Синьбао. – На подобное никто не отважится!
- Коли ты в этом так уверен, что же гложет тебя? Живи спокойно, капитан! Стряхни с сапога своего грязь – к убеждённым в праве своём она не липнет.
Капитан согласно кивнул. Но тут же нахмурился и выпрямился, скрестив руки на груди:
- И всё ж таки… Как подумаю о судьбе её… Да как на проклятый город этот посмотрю… На дворец этот чёртов беломраморный – зло берёт! Забавная она была. Да и привязался к ней за время пути – чего уж… Пока вёз из Цзудухэ с этими шакалами-купцами - чтоб им сгореть вместе с гнилым шёлком, которым они торгуют, собаки!
- Из Цзудухэ?
- Да, не так давно… Челядинка твоего хозяина. Повязали, небось, на улице да продали заезжим агарянам. Так и было. А уж она такого понасочиняла – на целое плавание сказок хватило! Давно уж никто меня так не развлекал в пути, с тех самых пор, как…
- Челядинка, говоришь? Ты о ком? У нас никто из обслуги в Цзудухэ не…
Медведь осёкся и замер посреди недоговоренной фразы.
- Как её звали? – поинтересовался настороженно.
- Себя она называла Кирой, кажется.
Медведь задумался:
- Ну, конечно… - он с усилием потёр ладонью шею. – Её похитили в тот вечер, на поляне… А в Цзудухэ привезли продавать. Бедная девушка, - он покачал головой, - что ей пришлось пережить!.. Но ты уверен, что она у Шахрияра? Может, её продали в другой гарем? Или, вообще, в работы?
- Уверен, - обиделся Синьбао. – Её хозяин только о том и грезил, чтобы сбыть её по сходной цене, быстро и без хлопот. Это как раз о гареме Шахрияра – его бездонную яму нынче не наполнить… И потом… Я разве не рассказывал? Видел, как её среди прочих погрузили на шахский корабль в Эль-Муралы. Она заметила меня, молила о помощи… Просила, чтоб разыскал я Порфирия Никанорыча, передал бы мольбы ейные…
Медведь поднял на капитана хмурый взор:
- И ты передал?
- А зачем? – в бесстрастном лице Синьбао не дрогнул ни один мускул. – Из застенок Шахриярова гарема выдачи нет, выкупить пленницу невозможно. Оттуда на волю только один путь – через плаху…
- Тебя просили, - проговорил Медведь холодно, - сообщить. А не решать за Порфирия Никанорыча что для него возможно, а что нет.
В повисшем между собеседниками напряжении вдруг распахнулась, протяжно скрипнув, дверца каюты, и сам помянутый негоциант явился в проёме, широко расставив ноги в зелёных сафьяновых сапогах и выпятив сытое, опосля ужина, обтянутое шёлком рубахи пузо. Он поковырял мизинцем в зубах и, улыбаясь своим благостным мыслям об удачно складывающемся вояже, степенно направился к борту.
- Чуешь ли, Порфирий Никанорыч, - окликнул купца его охранник, - что за удивительные известия решился сообщить нам наш достойный капитан?
