В тот же период мы с Полом осознали, что если мы хотим изменить группу — нанять новых участников, писать новую музыку, — то первым делом надо придумать новое имя. Однажды мы с Полом и Питером ездили по округе, размышляя о названии группы. У меня было несколько идей, например «Albatross», но они мне не нравились. В какой‑то момент — мы остановились на красный свет — Пол предложил: «А может, KISS?» Мы с Питером кивнули, и все было решено. В этом названии оказался заложен глубокий смысл. Конечно, легко говорить задним числом, и многие с тех пор отмечали преимущества этого названия: как оно охватило суть тогдашнего глэм-рока, как оно идеально подходит для международного маркетинга, будучи простым словом, которое понятно по всему миру. Но нам название просто понравилось, вот и все.
Так же решительно я был настроен и в отношении изменения собственного имени. В те дни, когда я репетировал, работал и мотался туда-сюда между Куинсом и Манхэттеном, у меня была куча времени, чтобы поразмышлять над подобными вещами: как нужно назвать группу, как мы должны выглядеть и как, черт побери, провернуть такой трюк, чтобы стать величайшей группой в мире. И самое главное: подходит ли для этого имя «Джин Кляйн»?
Я решил, что не подходит. Во время очередной долгой поездки на метро я отказался от названия Sidcup Ken для группы и выбрал для себя имя Джин Симмонс. Вот так все просто. Полное самоотречение. Сегодня я Джин Кляйн. А завтра Джин Симмонс. И Джином Кляйном я уже никогда не буду.
Однако мы еще не закончили формировать группу. Нам по-прежнему требовался соло-гитарист, и мы разместили объявление в «The Village Voice». Если Питер сразу же вписался на место барабанщика, поиск гитариста оказался гораздо проблематичней. Мы проводили прослушивание за прослушиванием. Однажды к нам заявился парень в испанском одеянии в стиле фильма «Хороший, плохой, злой». С ним была жена, и, еще пока мы не начали играть, она рассказала, что ее муж — высокопрофессиональный музыкант, работавший с мастерами. Когда парень заиграл, мы услышали фламенко. Мы не могли поверить своим ушам и велели ему прекратить. «Вот как! — Он явно обиделся. — Но это же великие традиции мастеров». «По великой традиции, — ответил я, — мы с тобой прощаемся».
Так все было. Один за другим, неудачник за неудачником. Даже победители были неудачниками. Один парень, гитарист из другой группы, реально впечатлил нас. Он был фантастическим музыкантом и отличным парнем. Но при этом чернокожим. Лично нас это не смущало, но для группы представляло большую проблему. Закончив прослушивание, которое прошло просто феноменально, мы спустились вниз, где провели спонтанное собрание группы и решили, что, как бы хорош он ни был, для нашего образа все‑таки не подходит. Он черный, остальные белые, а вместе мы хотели выглядеть, как битлы на стероидах.
Я вызвался сообщить парню эту новость и не стал ходить вокруг да около. Я сказал, что он мне понравился, что было бы здорово познакомиться поближе. А потом объяснил ему, что мы не можем взять его в группу, потому что он чернокожий. Мне самому не верилось, что такие слова выходят из моих уст. Надо отдать ему должное, он все понял. Более того, он сразу поддержал мою мысль и сказал, что если бы emptations нашли великого белого певца, они никогда не взяли бы его в группу, будь он хоть настоящим гением.
Гитариста, между тем, у нас так и не было. В городе играл один парень, Боб Кулик, и он нам очень нравился. Мы практически его уже взяли и стали оглашать ему золотые правила. Первое: постоянно репетировать. Второе: никаких телефонных звонков. Пока мы говорили с Бобом, вошел парень странного вида в ботинках разного цвета: один был оранжевый, второй — красный. У нас стояли стулья, так что можно было зайти и подождать своей очереди. Не обращая никакого внимания на то, что мы все еще разговариваем с Бобом, новичок включил усилитель «Marshall» и начал играть. «Эй, — возмутился я, — ты спятил? Присядь и подожди минутку, ладно?» Но он меня будто не слышал и продолжал играть. Мы извинились перед Бобом Куликом — сказали, что перезвоним ему позже, — и подозвали нового парня. «Надеюсь, ты хоть чего‑то стоишь, — сказал я, — потому что если ты отстойно играешь, то вылетишь отсюда после первых же двух нот». Парень просто уставился на меня, безо всякого вызова или сожаления. Мы дважды сыграли ему «Deuce», и на третий раз он был готов выдать соло. И все сошлось. Этот дебошир, который даже ботинки не мог найти одинаковые и которому не хватило воспитанности, чтобы дождаться очереди, — именно он нам и подошел.
● Как тебя зовут? — спросил я.
Он ответил, что его имя Пол Фрэйли.
● Что ж, — решил я, — двух Полов в группе быть не может. Тогда он повернулся и сказал:
● Называйте меня Эйсом*. И я ответил:
● А меня называйте Королем. Я не шутил. Он тоже.
* То есть тузом, лучшим.
