– Взорвали, – Ганс пожал плечами. – А то желтые тут шарились, не пройти не проехать. Особливо по пятницам, – и указал пальцем: – Нам туда.
«Тоже мне, Иван Сусанин нашелся!» Если разобраться, здесь хозяин он. Шел, вглядываясь в лица прохожих, будто надеясь встретить соседей по дому, по этим родным местам, знакомым до последнего сарая, – в школьном детстве спрыгивали на спор; кирпичная баня – раз в неделю всей семьей ходили мыться; угловой сквер, где играли с мальчишками в лапту.
– Сворачивай, срежем. – За чугунной решеткой, перекрывавшей подворотню, начинался проходной двор.
– Закрыто, – Ганс прошел мимо ворот.
– А они как же?.. – он подергал замкнутую калитку.
– Как-как. Ключом. Будто подтверждая эти слова, к калитке подошла женщина с усталым и каким-то пыльным лицом, отомкнула, вошла во двор и тщательно заперлась. Впрочем, унылая тетка с хозяйственной сумкой скорее исключение. Прохожие, попадавшиеся навстречу, выглядели на удивление бодро – если сравнить с их советскими антиподами, живущими в этих же самых домах, но за тысячи километров. В глубине бывшей тайги.
Местные шагали энергично и уверенно, да и одеты они лучше, во всяком случае синие, – за несколько дней, проведенных в Петербурге, он научился различать. Как сами они – евреев, которые не успели или не захотели эвакуироваться, различали с первых дней оккупации, когда в город вошли немецкие войска. Уже через два месяца (об этом он и раньше думал с болью: «Как же так? До войны ленинградцы были интернационалистами, все национальные предрассудки остались в дореволюционном прошлом») усердием дворников, работников ЖЭКов и их добровольных помощников Ленинград был объявлен
«Ох…» – он поднял глаза и остолбенел: это же самое слово чернело островерхими готическими буквами – вывеской над дверью, к которой подошли.
Даже дернул Ганса за рукав, будто ущипнул: а вдруг не наяву, а во сне?
Но Ганс, криво усмехнувшись, махнул рукой. Дескать, не дрейфь, заходи.
Он зашел, осторожно оглядываясь, будто и впрямь ожидая найти зримые подтверждения черной нацистской скорописи: стоптанную обувь, детские эмалированные горшочки, слежалые пряди женских волос, фанерные чемоданы, подписанные именами, которые давным-давно стали пеплом и прахом, очки, которым больше не сидеть на носу. Воображение рисовало ограду под током. Над колючей проволокой высились косые столбы – будто головы, склонившиеся перед неизбежной рациональностью насильственной смерти…
Но вместо криков капо, сгоняющих на аппель-плац живые скелеты, внутри играла тихая музыка и стоял приятный полумрак. Столики покрывали плюшевые скатерти в мелких кисточках по окоему. Впереди, за барной стойкой, торчал белокурый парень – натирал рюмки и фужеры отрешенно, но с такой бешеной внутренней отдачей, что невольно подумалось: «Бестия!»
Из кухни тянуло жареным чесноком.
Ганс разговаривал с официантом, дежурящим при входе за конторкой. Что-то втолковывал по-немецки.
Если он понял правильно, столик был заказан на четверых. «Нас трое – а кто четвертый? – гадал, пряча глаза в землю, стараясь не глядеть на дома: явив свое истинное лицо, фасады больше не прикидывались родными, с кем можно говорить по-человечески, а не так, сквозь зубы: – Ну и черт с вами, называйтесь как хотите. Я все равно уезжаю…»
Расстались на трамвайной остановке. Он полагал, что Ганс свернет к метро, но тот двинулся в противоположную сторону, видно, ловить маршрутку. Мельком подумалось: «Интересно, куда это он?» Но, сказать по правде, было все равно.
Предвкушая минуты сосредоточенного одиночества, он пытался собрать впечатления, достойные дневниковой записи, но, доехав до общежития, осознал, что совсем разбит. «Часок подремлю, потом схожу пообедаю…» – вытянулся на кровати, подложив под голову согнутый локоть.
Ему навстречу шла женщина. В руке она держала ключ от чугунной калитки и что-то кричала беззвучно, обращаясь к дворнику: ширококостый мужик, не похожий на человека –
Он был уверен, что видит их со стороны: и женщину, стерегущую запертую калитку, и кряжистого дворника, и мальчишку лет десяти, – но в следующий миг оказалось: не мальчишка, а сам он – маленький еврей, за спиной которого шевелятся ожившие отбросы человеческой жизнедеятельности, набухают в мусорных баках. Он чувствовал их тлетворную вонь.
Но не боялся. Даже ждал со странным любопытством: все закончится, скоро; в самый последний момент, когда к нему потянутся ракообразные крючья, он успеет крикнуть: «Я – не еврей! Я русский!» – и невыносимая вонь развеется…
Но развеялась не вонь, а сон. Стыдный для советского человека-интернационалиста, который даже во сне не имеет права такое выкрикивать.
