– Дак свобода типа, – Вернер скривился презрительно и, сам себе противореча, заговорил про какие-то
Вернер развел руками:
– Такая, понимашь, херня.
– Понимаю. Литература для желтых.
– Да ты чо! Желтые кроссворды разгадывают. Им цайтунги раздают. Бесплатно. У метро. Не видал?
Впав в крайнее раздражение, Вернер заговорил о содержимом этих бесплатных газетенок (большая часть полос отдана чудодейственным средствам от сердечных болезней или, напротив, для усиления потенции, подборкам тупых анекдотов, мнениям полицаев о музыке, музыкантов – о спорте, продавцов косметики – об архитектуре, художников – о последних достижениях медицины, учителей – о выборах, депутатов местного штадтсобрания – о новых федеральных законах). Наскучив подробностями, до которых ему не было никакого дела, пусть живут как хотят, он кивнул на книгу:
– А ты что читаешь?
В отличие от других, которые Вернер бегло просматривал, эту книгу он читал вдумчиво, делая выписки.
Его вопрос послужил поводом для нового устного эссе: о последней литературной моде, которую Вернер, судя по всему, ее безусловный сторонник, называл «игрой стилей». Современные нем-русские писатели, обладающие особым внутренним слухом, копируют стилистику классических произведений. От древнерусских до раннесоветских. Если верить Вернеру, на фоне убогого мейнстрима это смотрится смело и свежо.
– А твой роман… Про что? Вертер кисло сморщился.
– Ну… – он попытался объяснить. – Писатели, они же анализируют, ищут смысл…
– Смысл? – Вернер переспросил, будто не расслышав. – А он чо, имеет быть?
– Ну как же не имеет… Все-таки литературные герои. Не в вакууме живут. Работают.
– Во-он куды тебя потянуло! На социалку.
– А если про оккупацию? Рискуя жизнью, герой борется за свободу. Наверняка прославишься, – он хотел сказать, что роман, который напишет Вернер, уйдет в самиздат, его будут передавать из рук в руки.
– Не, – Вернер мотнул головой. – Не канает.
– Но почему?
– Герой, свобода… – махнув рукой, Вернер пустился в туманные рассуждения о том, что титаны рождаются в условиях полной несвободы, сиречь абсолютного рабства, когда писатель, противопоставивший себя идеологии, ощущает прямую и непосредственную угрозу собственной жизни. – А у нас? Чо хошь, то и пиши. Хыть наизнанку вывернись. Самое большее, с работы попрут.
Он не понял, гордится или горюет.
– А если про черный паспорт? Я уверен, издательства клюнут.
– Думашь? – Вернер поддернул рукава.
– В Союз писателей вступишь или как тут у вас…
– Под мудаков старых прогибаться? Не, не стоит того. Уж если прогибаться…
– Под федералов? – он вспомнил разговор Нагого со Шварцем.
– Где я, где федералы! – Вернер усмехнулся. – Под них я бы с удовольствием. Не предлагают чо-то, – и посмотрел прямо ему в глаза.
Ему показалось, Вернер обиделся. Или расстроился. Даже ушел раньше обыкновенного. Книга, которую он читал, осталась на столе. Том выглядел солидно, во всяком случае, увесисто. Заглавие «Пурга».
На обложке лежал снег. Тощая кобыла, упираясь из последних сил, тащила пустые розвальни, казалось, увязшие в снежном крошеве. Картинка ему понравилась: и эта телега, и гнедая лошаденка пробуждали что-то давнее, однозвучное, как звон колокольчика в бескрайней русской степи.
Он открыл наудачу:
«– Так ить пурга, барин, – Опанас вздохнул горестно и смиренно, перед лицом разгулявшейся стихии. – Беда. Буран.
– Сам вижу, что буран. Но тем не менее ехать надо, – Александр Сергеевич выглянул в заиндевелое окошко. – Бог не выдаст, свинья не съест. Затемно авось доберемся.
– А волки привяжутся? – Опанас весь напрягся, будто прислушиваясь к голодному вою.
– Да нам-то! Из ружьишка стрельнем, в крайности костерок разведем… – Но всем, собравшимся в станционном трактире, было ясно: городской барин и сам боится, вот и мелет всякое пустое…»
Стало жалко русских классиков, которых в России сперва переводят на нем-русский, а потом вместо них пишут.
Пожав плечами, закрыл.
Но на этом не закончилось. Тощую кобылу он увидел на другое утро. В тот день он пришел пораньше.
