– Комиссию прислать обещали. В августе. Проверка жилищных условий, то-се, жратва, шмотки. Ремонт особенно учитывают… Ну ничо. До августа успею, – она задумалась. – Я-то ладно, и так бы прожила. Для сына. Пусть хоть он по-человечески… Как думашь, выгорит?
«Если бы они знали, – он думал не о ней, а о своих соотечественниках, – какую цену захребетники платят за свою богатую жизнь…»
– А хочешь, я тебе погадаю? – не дожидаясь ее согласия, сбегал за карточками. Разложил на кухонном столе. – Выбирай.
– А чо это? Ох, не знаю, как-то… Ну… – она смотрела робко, словно и верила, и не верила ему на слово. – Не, не эту, вон ту, – указала мучным пальцем. – Ой, руки-то!
Пока она смывала муку, он заглянул: № 23, «Бо».
Ключевые слова: освобождение, стойкость, счастье. Если и сжульничал, всего-то на одну букву.
– Ну? Чо там? Гут? – она заглядывала, будто готовилась принять из его рук свою судьбу.
– Лучше не бывает, – снова он чувствовал теплоту под сердцем, когда одно твое слово, сказанное к месту и вовремя, способно осчастливить другого человека.
– Вот спасибо тебе, братик! Считай, должница твоя.
– Я… тут, у вас… – приняв ее слова за намек, он почувствовал, что неудержимо краснеет: – Живу, питаюсь… У меня есть… немного… Но если надо, я готов, марок триста…
– Да ты чо! Даже не думай, – она замахала руками. – Ты мне – и это, как его, раз…решение, и бабку верхнюю. Не возьму, хыть жги меня, хыть режь. Ну иди, отдыхай. Скоро пирог будем кушать, яблошный…
«Хоть жги ее, хоть режь… – направляясь в комнату, он думал ворчливо. – Сама намекает, а сама… Тоже мне, благодетельница, не нужны мне ее деньги, слава богу, не нищий… Подумаешь, пирог! Пусть сама ест. С Ралькой со своим».
В первый день, пытаясь наладить общение с Ральфом, спросил: ты хотел бы полететь в космос? – в ответ услышал: и чо я там забыл?
«У нас каждый мальчишка… А у этих! Тоже мне, мечта – черный пасс. – Косясь на племянника (по обыкновению, тот завалился на диван, лежал в своих наушниках), он думал: – Разве это жизнь? Ни тебе великих свершений, ни новых идей… Здоровый парень, откормленный, пахать на таком. Ишь, лежит – куль с рисом. Мать для него старается, работает как проклятая. Ремонт затеяла… Хотя зря я ее оправдываю. Тунеядца вырастила. Морального урода».
– Вражьи голоса слушаешь?
– Ага, – Ралька подтвердил легкомысленно.
– Би-би-си или Голос Америки?
– На кой они мне, – племянник скривился. – Ваш Маяк.
«Издевается, что ли?»
– Шлягеры у вас клёвые, – Ралька поерзал, будто настраиваясь на любимую советскую волну. – «Дремлет усну-уший северный город, серое небо над головой… Чо тебе снится кресерарура…»
Он и не предполагал, что у племянника окажется такой сильный голос. Только вот слова… Каша во рту.
– «…В час когда утро стаёт наревой…» Круто! Тока не разобрать, город-то какой?
– Ленинград. – «Разыгрывает, точно разыгрывает…» – Там же крейсер Аврора. В час, когда утро встает над Невой, – но петь постеснялся.
– Мутерше тоже нравится. Как в кирхе, грит. Ну, типа ангелы. Не, дед другую любит. Про солдат. Там птицы еще такие…
– А! – он догадался: – Соловьи.
– Во! – Ральф обрадовался. – Ваще чумовая. Типа мертвецы.
– Кто? Да нет! – он возразил горячо. – Просто отдыхают, спят.
– Я тоже сперва… А дед грит – специально врут, штоб живые не расчухали, ждали их с фронта.
«Глупости какие!» – но все равно стало противно. Чертов старик покусился на самое святое: солдат минувшей войны.
– А я ему, ну, деду-то, раз жмурики, чо ж они, грю, поют? А дед: на фронте и не такое бывает. Рассказывал. Ваши, када отступали, своих не хоронили. Присыпют чуток. Они и лежат…
– Черный пасс получишь, что будешь делать? – он прервал поток гнусной клеветы.
Ралька усмехнулся как-то нехорошо, по-взрослому:
– Валить.
– К нам, в СССР? – он вспомнил Ганса.
– Я чо, идиот? Нах Дойчланд. А чо, наши многие уезжают. Достало…
– Но ты же черным будешь. Разве плохо? Живи, радуйся.
– Ра-адуйся! Ага, тока на какие шиши? Это она думат, – Ральф мотнул подбородком в сторону кухни, откуда тянуло сладкой яблочной начинкой, – типа, добыл ксиву и жируй. Раньше надо было чухаться, када начиналось. Теперь уж поздно. В хорошую тему не впишешься. Бобик сдох.
Он подумал: «Да ну его к чертовой матери! Пусть катится в свою Германию».
– Не знаешь, пирог скоро, а то я что-то проголодался.
– А скока щас? – Ралька взглянул на часы. – Не. Сперва у ней ящик. Посмотрит, тогда уж. Хошь – включу.
– Да уж сам как-нибудь справлюсь, – он взял электронное устройство, с помощью которого захребетники, не вставая с места, переключают программы. Давно хотелось попробовать. А заодно понять: ну ладно, сестра. Глупая женщина, необразованная, что с нее возьмешь. Но Вернер? Мечтает попасть на телевидение…
– Сам дак сам, – Ралька нахлобучил наушники и отвернулся к стене.
