Картофельные котлеты с грибным соусом – такие вкусные, что самое время вспомнить пословицу: когда я ем, я глух и нем. Но не тут-то было. Снова она болтала без умолку, делясь сериальными новостями. Даже за чаем, к которому подала вишневое варенье с косточками. Аккуратно и вежливо выплевывая (сперва на ложечку с тонкой витой ручкой, а уж потом на краешек блюдца), он думал о Вернере: «Телевидение. Тоже мне, творческая работа! Тупые сценарии писать».
Демонстративно отодвинув розетку, Ральф вышел из-за стола.
– Куда же ты, сыночка! И вареньице не доел… – сестра изогнула брови горестными лодочками, будто сейчас заплачет.
Но вместо слез закапало и полилось над плитой. Ежевечерняя сценка. Он уже успел привыкнуть.
– Ну ты гляди! Полилось! – обнаружив, что над плитой снова капает, Люба срывалась с места и, единым духом взбежав на пятый этаж, колотила в соседскую дверь. Он знал, что за этим последует. Сестра возвращалась, так ничего и не добившись. С лестницы, ей вслед, неслись истошные крики:
– Да штоб вы сдохли! Олихархи проклятые! Всё как есть скупили! – наваливаясь на перила, соседка наливалась счастливой злобой. – Лила и буду лить! И чо ты мне сделашь! Ишь, умные! И папаша твой, и этот, выблядок! Сука драная, родила под забором!..
– Давай я с ней поговорю, – он жалел сестру, за которую некому заступиться.
Люба вздыхала обреченно:
– Раковина у ней течет. Сто раз ить предлагала. Починить, ага, за свои средства.
– А она?
– На хрен, грит, мне твои поганые деньги. Сама, мол, не нищая… Все! Хватит! – стучала кулаком в стену, будто верхняя соседка могла услышать. – Завтра же! В управу! Пусь они разбираются!
Но никуда не шла. Назавтра все повторялось:
– У, суки-провокаторы! Радио совейское слушают! Всё-ё куда следоват сообщу! Страх потеряли! Жильцов к себе пускают…
– Это она про тебя, – Люба прислушивалась к затихающим крикам.
– Может, все-таки сходить? В управу. Пройти регистрацию. Паспорт, копия…
– Копия? – она переспрашивала рассеянно, как всегда, когда не успевала переключиться с одного дела на другое.
– Мне кажется, ты ее просто боишься. Думал, начнет отпираться, доказывать.
– Внук у ней в СС. Срочную служит. Меня-то не посмеет. А Ральку точно уделает… И раньше не дай бог. А теперь, думаю, чистый зверь…
«У одной в СС, у другой в Красной армии… – он вспомнил профессора Пейна. Англичанин ошибался: не только люди, живущие по разные стороны Хребта, – маленькие зеркала. Отражения друг друга. Выходит, по одну сторону тоже…» Он пожалел, что не расспросил Веркиного мужа, когда тот разбирался с соседями – шепотом, на ухо. Но ведь сработало. – «Знать бы, чего он там наплел…» Инерция доброго дела, пусть не дела, а намерения, когда собирался помочь матери погибшего комиссара, побуждала к действию.
На его вежливое «здравствуйте» соседка буркнула неразборчиво.
– Жилец – это я. Позвольте представиться. Алексей Руско, из Советского Союза. Может, вы еще не слышали. Готовится межгосударственный указ, – боясь рассмеяться и все испортить, он потер переносицу: – Нарушителей норм общежития (чуть не ляпнул: социалистического) будут высылать. На перевоспитание. Наших – к вам. Ваших – в Сибирь.
– Об-ше-жития? – она повторила за ним.
– Которые на лестницах буянят, соседей нижних заливают. Меня с проверкой прислали, в командировку. С советской стороны…
– Так я-то… чо… я ж… сыночек, родимый, да как же… – она залопотала испуганно.
Войдя в роль Веркиного комсомольца, он строго перебил.
–
Уходя, он оглянулся, убеждаясь в том, что история, во всяком случае российская, знает сослагательное наклонение, а главное, отлично его помнит, – то, что стояло в ее глазах, доказывало эту нехитрую мысль.
В разговоре с сестрой он не стал вдаваться в подробности:
– Поговорил. Обещала починить.
– Чо, так и сказала?! – Люба не верила своему счастью.
Но на другой день больше не лило. Сестра, видно на радостях, затеяла печь пирог.
Он смотрел на ее локти, присыпанные белым: точь-в-точь как у мамы, когда раскатывает тесто.
– Жизнь собачья, и не заметишь, как озвереешь… Бьешься, бьешься. И этот, папаша Ралькин. Молодая была, дура, за черного выскочила, думала, поживу по-человечески. А вон как обернулось. С синего хыть алименты бы шли…
– Значит, – он почувствовал укол зависти, – у Ральки черный пасс. А я думал…
– Не, – она обтерла лоб мучной рукой, остался белый след. – Пасс в восемнадцать. Хожу вот, добиваюсь. У самой-то синий…
– А я слышал, если муж черный, на жену это тоже распространяется…
– Грю же – дура. Некогда было. То одно, то другое. Вот и дождалась. Этот-то, муж объелся груш, сбежал… Короче, смешанный брак. Если в разводе, почти всегда отказывают, – она вздохнула. – По матери определяется.
«Как у евреев». Тетя Гися говорила: в Израиле национальность определяют по матери.
