Герт вновь видит перед собой детей-судей, их поднятые указательные пальцы. Он вспоминает умерших от голода, тащившихся, как белые тени по снегу. Он вновь ощущает судорожные спазмы голода и облегчение от последнего броска — за стены, к несправедливости мира, но подальше от вышедшего за всяческие рамки кровавого бреда.
И все же там, снаружи, он нашел не Элои Пруйстинка, ожидающего его с распростертыми объятиями, а лишь новое насилие и очередные фантомы смерти и славы. Герт опустился вконец, вновь завербовавшись на Последнюю Битву с выжженным огнем клеймом избранного на руке. И снова Герт видел то же изношенное знамя, что развевалось над отрядом Батенбурга Ужасного, и не сумел остановиться. Герт влюбился в эту кровь и все продолжал, продолжал.
Он не мог остановиться.
На лице Элои написано выжидающее выражение, уже хорошо мне известное: он капает понемногу в оба стакана, чтобы облегчить мое повествование.
Я продолжаю распутывать нить воспоминаний:
— Мы направились на север, я и Гофман, вдоль по течению Рейна, на торговой барже. Прошли Вормс, Майнц, Кельн — и так до самого Арнема. Я умудрился заставить своего товарища по путешествию молчать, пока мы не добрались до Фризии — я не хотел, чтобы нас арестовали еще в пути. Да, это ему многого стоило, но он сдержал свое слово. Удалившись от Рейна, мы продолжили свой путь пешком и на мулах — все время на север. Мы шли от одной деревни к другой вдоль границы Нижних Земель к равнинам Восточной Фризии. Гофман уже бывал в этих краях во время своих бесконечных скитаний с проповедями. И на этот раз он тоже не упустил возможности просветить крестьянство этих земель по поводу выбора, который в ближайшее время придется сделать каждому христианину: стоит ли следовать в своей жизни примеру Христа. Он взял и перекрестил их всех, как новый Иоанн.
Одновременно он рассказал мне и о положении в Эмдене, месте нашей следующей остановки. В этом городе сейчас собралось множество беженцев, в основном голландских сакраменталистов, как они себя называли, то есть тех, кто не признавал таинств римской церкви и не верил в чистилище и в загробную жизнь. Это, он объяснял мне, выдвигает их на более передовые по отношению к Лютеру рубежи, превращая в наиболее прогрессивную силу нового тысячелетия. Он охарактеризовал их как стаю бродячих собак, ожидающих пророка, который принесет им послание надежды и свет возрожденной веры. Наше путешествие он назвал «нашей пустыней», которая должна закалить нас, испытав прочность нашей веры, и повысить наши шансы на оправдание Господом, благодаря полному подчинению Христу. Я слушал его, не пытаясь избавиться от чар, которые его слова обычно производили на бедняков: я действительно отупел от этой силищи. Я не рассказал ему, что боролся вместе с Томасом Мюнцером, — его осуждение жестокости остановило меня. Каждый раз, когда я провоцировал его, ссылаясь на возможность призыва Христом войска избранных для истребления безбожников, он нередко приберегал для меня лапидарную фразу: «Взявший меч от меча и погибнет».
— Мы добрались до Эмдена в июне. Это был холодный крошечный городишко, пристань для торговых кораблей из Гамбурга и голландских портов. Местный правитель, граф Энно II, в своих владениях позволял идеям реформаторов церкви развиваться своим чередом, даже не пытаясь препятствовать их распространению. С самого первого дня после нашего прибытия мой Илия начал проповедовать на улицах, привлекая всеобщее внимание. Вскоре стало очевидно, что другие проповедники не в силах тягаться с ним. По прошествии нескольких недель он повторно крестил по крайней мере человек триста и смог образовать общину, куда вошли недовольные самого разного статуса и происхождения. Выйдя из папистской церкви, они к тому же были недовольны и лютеранской, которая, даже без священников и епископов, уже кичилась собственной иерархией теологов и докторов, не слишком отличавшейся от той, которую они стремились уничтожить.
— Дурной славы мы, анабаптисты, добились почти сразу, до полусмерти запугав городские власти.
События завертели меня в своем водовороте, я чувствовал, как земля дрожит у меня под ногами, да и в воздухе ощущалось нечто странное. Нет, попутчик не заразил меня своим безумием, просто это было предчувствие действия, зов жизни, о котором говорила Урсула. Именно поэтому я решил предоставить Гофмана собственной судьбе — судьбе странствующего проповедника — и пойти дальше своим путем. Путем, который мог привести меня куда угодно, в самый центр урагана. Нельзя сказать, что я сам направлял свою жизнь, сознательно собираясь пересекать какие-то границы, или что следовать в данном направлении само по себе было пыткой.
