– Доверься мне, я не причиню тебе зла, – прошептал он. Ребекка, тяжело дыша, кивнула, почувствовав, как корсет ослабевает, обнажая тонкую ситцевую нательную сорочку. До нее стал доходить смысл аферы задуманной Годфри, и от осознания того, что может произойти дальше, она сгорала от стыда.
Голоса становились все явственнее. А свет факелов, устрашающими багровыми бликами, заплясал на пылающем от смущения лице девчушки.
– Я клянусь, что за этот поступок, я буду просить у тебя прощение до конца жизни, – пытаясь сохранить самообладание, проговорил молодой барон.
– Годфри, пожалуйста, давай мы обсудим это позже, – еле слышно произнесла Ребекка. Его действия, в иной ситуации были бы неприемлемыми, и она точно наградила бы дворянина пощечиной, но сейчас, они спасали их от виселицы и костра. Златовласка готова была предстать легкомысленной особой в глазах селян, но только бы не оказаться в плену у адептов Тарумона Милосердного, не попасть в мерзкие лапы Тивара, не подвергнуть опасности отца и братьев.
В следующее мгновение, пламеники окружили их со всех сторон, а голоса братьев Вечного Света, словно рой злобных ос, зажужжал в ушах, но Ребекка ни видела и не слышала всего этого. Она почувствовала, как рука Годфри, задрав платье, осторожно легла ей на бедро, а его губы прильнули к ее устам.
Никогда доселе, златовласка не знала вкуса любовных игр. Она не ведала ничего о поцелуях или прикосновениях Эйги, что правила человеческими эмоциями. Истории, о скрепление сердец между людьми, ей были знакомы со слов матери, но в них отсутствовали детали.
Девочка ощутила, как ее щеки вспыхнули, и волна стыда окатила тело, но отступить она не могла, ибо сейчас на нее с Годфри, разинув рот, взирало несколько десятков храмовников.
Прелюбодеяние, среди сановников ордена Тарумона Милосердного, считалось непростительным грехом. Ибо сам Пророк хранил целомудрие до той роковой минуты, пока пламя костра не начало пожирать его плоть.
Но не все братья и, тем более, Верховные жрецы следовали уставу. Частенько можно было видеть церковников в борделях Мендарва, а некоторые даже осмеливались заводить себе любовниц. Но жалование священнослужителей разнилось, а плотские утехи для адептов Вечного света были доступны, лишь под мелодичный звон монет. Те, кто не достиг высшего чина и не обогатился, порой так и доживал свой срок, не вкусив плодов запретной любви.
Большинство присутствующих храмовников, включая брата Конлета, принадлежали, как раз к той незавидной части ордена. Узрев в Дубраве, предающуюся любви молодую парочку, они оторопели, вытаращив глаза, а некоторые, стали пунцовыми, эдакими спелыми помидорами на грядках фермеров.
Гробовое безмолвие и тихие вздохи продолжались недолго. Скинув с себя пелену потрясения, брат Конлет обрел, наконец, дар речи.
– Да осветит ваш путь свет Тарумона Милосердного, – неровным голосом, но вполне громко произнес он.
Годфри с неохотой оторвался от губ Ребекки, но продолжая ее крепко прижимать к себе, неторопливо повернул голову к храмовнику.
– Да, снизойдет Его Благодать на ваше чело, – недовольно проговорил паренек, стараясь поставить в известность священнослужителя, что крайне огорчен тем, что его отвлекли от плотских забав.
Брат Конлет, почувствовал, как в его тщедушном разуме воспламенилась искра ярости. Этот зазнавшийся щенок, не только кичился своим титулом да холодно относился к представителям церкви, так еще бесстыдно развлекался с местными девицами в лесу, пренебрегая приличиями.
– Позвольте полюбопытствовать Ваше Высочество, чем вы занимаетесь в столь поздний час под сенью Дубравы? – речь храмовника звучала елейно, не выдавая презрения.
Ребекка стыдливо уткнулась лицом в плечо Годфри, вложив в руки друга бразды правления своей судьбы. Златовласка, даже если бы и пожелала, не смогла промолвить ни слова. Она усердно стремилась унять дрожь, которая охватила тело, то ли от страха, толи от стыда, то ли от минувшего поцелуя. Да к тому же, ладонь Годфри все еще находилась на ее бедре, и казалось, обжигала, подобно раскаленной стали.
Но сам юный барон был холоден, словно лед, как и полагается аристократу. Его губы скривились в усмешке. Он одарил священника ироничным взглядом и лишь потом, с ехидством промолвил:
– А что вам пришло на ум, когда вы созерцали нашу тайную встречу?
Бордовая краска залила лицо и лысину, идеально сияющую в свете луны, а в душе упитанного святоши разразилась буря, готовая вырваться наружу смертоносным ураганом. Ярость подстегивалась тихими смешками, что раздались в рядах храмовников.
– Вы прелюбодействовали, – брезгливо процедил он, надеясь этим задеть заносчивого дворянина.
Годфри хитро улыбнулся и рывком головы откинул назад прядь светлых волос. Этот толстяк явно точил на него зуб. Ну, что же, и молодой барон не намерен оставаться в долгу.
– У людей, не обладающих саном, происходящие события носят множество названий. Мы занимаемся любовью, предаемся усладе, утопаем в объятьях страсти, наслаждаемся плотскими утехами…
