Аул Жартас, притаившийся в седловине Тарбагатайских гор, спал глубоким сном, когда машина с Меруерт и спутниками, осветив фарами глинобитное строение, остановилась у калитки. Назкену пришлось зайти со двора и постучать в глухое окно той комнаты, где обычно располагались на ночь старики. Вспыхнул свет, и в коридоре послышались медленные шаги. Ничего не спросив, Казтай-учитель снял с двери крючок, загремевший на весь дом. Старик ждал приезда сына. Вслед за хозяином дома поднялась с постели и поспешила на восклицания у порога Кайша-апа. Выглянув во двор, старики недоуменно переглянулись: незнакомая машина, двое мужчин рядом с заспанной, утомленной долгой дорогой невесткой.
— Что-нибудь случилось? Почему среди ночи? — сыпались вопросы. — Неужели с Казыбеком беда?
Руки старика в слабом свете фонарика дрожали.
— Не беспокойтесь, ата, все здоровы. — Меруерт догадалась о том, что родителей волнует прежде всего судьба сына. — Казыбек уже в пути, мы его ждем.
Нисколько не обрадовавшись этим словам, старик опустил голову. Не тех людей он ждал вчера и сегодня.
Неловкая пауза смутила женщину. Настраиваясь на поездку в аул, Меруерт больше думала о продаже «Волги», чем о переживаниях свекра и свекрови. Для них же эта машина, стоящая на приколе годами, вроде и не существовала. Они жили вестями о сыне, который отбывал в далекой стране какой-то срок, вроде добровольной ссылки. До скорого свидания с Казыбеком здесь шел счет не на дни, а на часы. Ночной стук в окошко… Невестка с внуком. Чужие люди с ними, а своего все нет.
Меруерт вся сжалась от неприятной догадки. Вместо радости добавила родителям мужа тревоги. Внезапное вторжение может лишь испортить хорошо начатое дело.
— Не ругайте, ата, за неурочный визит. Так случилось. Нас подвезли хорошие люди. — Меруерт хотела представить свекру попутчиков, однако старик не проявил к ним ни малейшего интереса.
Бабушка Кайша, не очень вдаваясь в причину появления здесь любимого внука, с оханьем и аханьем уже поцеловала его, ввела в дом. И там еще раз ткнулась в грудь Назкена сухонькой седой головой, забегала по комнатам, отыскивая чем бы угостить. Старик сидел в прихожей со светящимся фонариком в руке, хотя в доме везде уже были включены верхние лампочки. Казтай был, конечно, воспитанным человеком. Он пригласил мужчин в дом. Но его долго не покидало гнетущее предчувствие чего-то нехорошего. Невестка наверняка не все сказала ему в первые минуты. И он напряженно молчал, ожидая продолжения разговора, строил догадки. Не натворил ли чего, как бывает с молодыми мужчинами в долгой разлуке, сын? От женщины ничего не утаишь, на этакие штучки у них особый нюх. Тревога не покидала старика и тогда, когда мужчины, ополоснув лицо с дороги, сели за стол, чтобы освежить себя пиалой чая. Казтай спросил о здоровье внучек, а у гостей — откуда едут, чьи сами. Спрашивал ради приличия, так заведено в порядочных домах, поскольку он здесь старший. Невестке в ответ на ее успокоительные слова о хорошем самочувствии девочек сказал, что от Казыбека на прошлой неделе получили письмо. Он уже сидит на чемоданах. Просил ждать, не беспокоиться.
На том краткий их ночной разговор иссяк.
Отец мужа, по рассказам аульчан, был предельно ласков и даже предупредителен с людьми в селе. Но дома в нем просыпалось нечто властное, забытое другими. На своем подворье Казтай считал себя единственным хозяином. Все здесь, начиная с жены, должны были ему повиноваться.
Меруерт с некоторых пор замечала: свекор подчеркнуто сух с нею и даже строг. Казыбек тоже был скуп на эмоции, но в домашней обстановке его иногда просто прорывало: сыпал шутками, шалил с детьми, сам превращаясь в ребенка. И тогда она в лад ему давала волю своим выходкам. Происходила некая разрядка дневного напряжения, полученного на работе. Женщина могла долго ждать хорошего настроения у мужа, уверенная в том, что он по характеру добр и отходчив.
Оценивая людей по-своему, Меруерт находила в свекре много такого, с чем она не смогла бы примириться, если бы так вел себя ее муж. Ей казалось, что в душе старика таится недовольство невесткой. Ее пугала сдержанность в словах старика. Конечно, учитель должен быть в какой-то мере педантом, она это понимала. Но пусть бы педантом был кто угодно, только не отец Казыбека. Она прямо-таки внушила себе: в сердце свекра больше зла, чем доброты, и остерегалась его. Однако почему мы должны осудить женщину за такие мысли о Казтае-мугалиме? А вдруг она права?
