Овдовев, Владимир Павлович замкнулся в себе. Знал лишь свою бухгалтерскую работу в плодоовощторге, куда отправлялся на целый день. О дочери он не тревожился. Девушка была тихой, послушной, все делала по дому. Отец верил в ее искренность, доброту, пока не узнал однажды, что все это — и послушание, и прилежание — сплошной обман. В те часы дня, когда он сидел в конторе плодоовощторга, Анна водилась с какими-то подозрительными парнями гораздо старше ее, научилась курить, пить водку, могла при случае «выдать» такое замысловатое ругательство, что Владимира Павловича, вероятно, мгновенно хватил бы инфаркт.
Когда отец обо всем узнал, он избил дочь, хотел даже выгнать из дома, но подумал: «А куда ей податься? Совсем пропадет». И оставил у себя, запретив приводить «этих ширмачей» в дом. Запрет Анна соблюдала строго. Зато сама частенько надолго исчезала теперь из дома.
Владимир Павлович, утратив интерес к жизни, стал выпивать и вовсе не замечал опостылевшую дочь. Не удивился, когда однажды она объявила, что вышла замуж. Мужа, однако, в дом не приводила — ведь он был из «ширмачей», — но и сама к нему не уходила.
Немного образумилась Анна, когда родился сын. Появилась любовь к ребенку, забота о нем. Муж ее, правда, ни разу не приходил посмотреть на свое чадо. Да и Анна упоминала о своем супруге все реже. Позже Владимир Павлович узнал, что он попался во время ограбления магазина и погиб в перестрелке с милицией.
Махнув рукой на дочь, Владимир Павлович очень привязался к маленькому внуку Сережке, Анна была рада этому. Словно кукла в детстве, сын ей быстро надоел. Прежняя беспутная жизнь снова стала засасывать ее.
Однажды она привела в дом какого-то смуглого неопрятного парня. Показала ему чистенького, веселого Сережку, угостила супом собственного приготовления, а когда он ушел, объявила отцу, что гостя зовут Гриша Тарасенко и что скоро они, вероятно, поженятся.
— Он армянин, что ли? — спросил отец.
— Нет, украинец он, из Полтавы.
— Черный, как мазут...
— Душа у него светлая.
На том разговор о будущем зяте и закончился.
Анна вроде немного остепенилась. Чаще стала бывать дома, занялась шитьем.
Отец как-то присмотрелся: Анна шила из грубого карбоза небольшие мешки.
— Чехлы для посылок, — пояснила она.
— Каких еще посылок?
— Гриша придумал. Будем на север урюк пересылать, а потом я поеду туда, стану продавать его.
— Ты? На базаре?
— А что? Гриша сказал: «Заработаем побольше денег, поженимся, на Украину жить переедем». У него в Полтаве мать, отец, сестры.
Капитан Ахмеров, внимательно слушавший старого бухгалтера, перебил его:
— Когда это было?
— Месяца три назад.
— И посылки они отправляли?
— Очень много. У меня не дом был, а склад и столярная мастерская. Какие-то узбеки притаскивали мешки с урюком, складывали их в штабель. Анна и ее женишок весь день пилили фанеру, стучали молотками, сколачивали и заколачивали ящики, обшивали карбозом, таскали на почту.
— А потом?
— А потом Анна уехала. И с концом, как видите.
— А жених?
— Кто его знает, где он. Здесь он больше не появлялся.
— Адреса его где-нибудь не осталось? Может быть, в разговоре называл он улицу, номер дома или квартиры, где живет?
— Нет. Полтава, и все. Да и то не он говорил, а Анна...
С тяжелой душой уходил капитан Ахмеров из дома старого бухгалтера Нестерука, на поиски которого затратил две недели.
Вечером, переговорив по телефону с Казанью, с начальником уголовного розыска, и заказав билет на самолет до Полтавы, Ахмеров не пошел ни в столовую, ни в чайхану. Лежал поверх одеяла на койке и размышлял об убитой Анне Нестерук, ее отце, о Сережке, которому еще предстояло расти и расти, о мнимом женихе. Удастся ли разыскать его след? Полтава — город большой.
Конечно, он бросил старому Нестеруку тяжелое обвинение, заявив, что тот проглядел свою дочь и поэтому она погибла. Кто из отцов может поручиться, что его подрастающий сын или дочь не подвластны в какой-то мере улице? Следить за каждым шагом детей — унизительно. Оставлять их на произвол судьбы — опасно. Здесь нужен какой-то постоянный, душевный контакт между родителями и стремящимися к полной самостоятельности детьми. Нужно понимать интересы быстро взрослеющих детей, уметь уважать эти интересы, но не лезть в душу парня или девушки по каждому поводу. Сложное это дело — воспитание сына или дочери, когда им не пять и не семь, а пятнадцать или семнадцать лет...
«Сказал старому Нестеруку об ответственности за Сережку, — размышлял Ахмеров. — А дома — такой же, как Сережка, Рустем. Много он видит отца? Испытывает на себе отцовское влияние? Слушается ли мать?»
С этими мыслями Ахмеров, сам того не заметив, уснул и проснулся лишь тогда, когда за окном гостиницы надсадно и противно прокричал осел.
Ахмеров глянул на часы. Восемь тридцать. Утро! Вот что значит отыскать этого злосчастного Нестерука, избавиться от неотложной заботы! Чуть не полсуток глубокого сна...