Юноша обречённо выдохнул, пытаясь казаться не сильно смущённым, и улыбнулся брату.
— Я… я тоже рад, — прошептал он, закусив губу, и крепче сжал пальцами его ладонь, ужасно желая спросить про Хинако ещё и испытывая странный, иррациональный испуг. — А мама… ну… она…
— Она была замечательной, Аллен, — заверил его Неа с уверенной улыбкой. — И ты… ты был таким же красивым на сцене, как и она. Ужасно похож на неё, — снова как-то даже обескураженно признался он, словно для него самого это стало открытием, и он никак не может успокоиться. Хотя так и было, по всей видимости.
— А расскажи… — Аллен запнулся и закусил губу, не в силах не воспользоваться случаем, но в то же время понимая, что Неа может быть трудно вспоминать это, — что она петь любила?.. Ведь Мана… он же свои вкусы музыкальные имел. А мама…
— Она любила разные колыбельные, — улыбнулся, однако, в ответ мужчина. — И еще — романсы. О, романсы были историей отдельной! — он откинулся на спинку своего стула, отпуская руку юноши и взмахивая руками. — Она обожала именно испанские романсы! И постоянно приговаривала, что любителей испанского искусства в доме нет, какой кошмар! Никто не разделяет ее страсти, всем подавай фортепиано!
Аллен засмеялся, жутко удивляясь звонкости своего голоса, и подпер ладонями лицо.
Он готов был слушать рассказы об этом вечно — какой замечательной была Хинако, какие у нее были руки, какие глаза, какой голос, что она любила и какие песни пела… Когда-то он все это уже знал, но сейчас ему казалось, что все забыто, потому что в последний раз о маме они с Неа говорили еще перед смертью Маны.
И теперь… теперь это было так ошеломляюще хорошо, что Аллен готов был не спать всю ночь.
Но Неа, видимо, всё-таки заметив, как юноша медленно зевал, пытаясь не раскрывать рот, покачал головой и, взъерошив распущенные седые волосы, улыбнулся.
— Тебе в школу с утра, братишка, так что иди-ка уже спать, — ласково проговорил мужчина, и Аллен счастливо зажмурился, чувствуя, как внутри у него всё трепещет и дрожит, потому что… о боже, они с Неа сидели за одним столом и разговаривали. Сколько он уже мечтал об этом? Как долго желал этого?
…все одиннадцать лет они были рядом, но между ними была огромная стена.
Которую разбить удалось лишь Тики.
Аллен хохотнул, кивая в ответ, и, не сдержавшись и обняв Неа (тот охотно прижал его к себе в таком жесте, словно сам поверить не мог во всё, что сейчас происходило), направился в свою комнату, ощущая себя внезапно слишком уставшим и вымотанным.
Проходя мимо Микка, развалившегося прямо в гостиной (тот буквально повалился на диван, кряхтя и стоная, и потребовал не беспокоить его), юноша украдкой поправил одеяло, проводя пальцами рук по его лицу и шее, и, залившись краской, под внимательный и подозрительный взгляд брата, показал спящему мужчине язык, отчего-то желая в этот момент коснуться губами его лба.
Уснул Аллен сразу же, как голова его коснулась подушки. И последней мыслью, пролетевшей в его голове, было то, что быть таким счастливым долго просто невозможно.
Но ему ужасно этого хотелось.
А потому образ Адама — такого, каким он помнил его с детства: черноволосый, с золотыми радужками и сеточкой морщин около глаз — выветрился сразу же, заменяемый видением мамы в просторном светлом платье, близнецов, скачущих около неё, и, неожиданно, Тики, со спокойной и наглой ухмылкой взирающего на него, отчего, кажется, Аллен даже под одеялом раскраснелся настолько, что хотелось провалиться под землю.
Тики просыпался медленно, но приятно. Тело явно затекло до безобразия, но тепло компенсировало это неудобство, а еще кто-то гладил по голове и иногда соскальзывал подушечками пальцев на загривок, разгоняя по телу мелкие мурашки.
Мужчина потянулся, широко зевая, и уткнулся носом в диванную подушку, не желая так быстро расставаться со сном и ворча себе под нос что-то беззлобно-неразборчивое. Ласковая рука зарылась пальцами в волосы, поглаживая кожу головы, и Микк глубоко вздохнул.
— Ну Ти-и-ки, — тихо усмехнулись ему на ухо, сильнее сжимая волосы в пальцах, — просыпайся. А то твой чай скоро остынет. И у тебя телефон звонил.
Тики лениво вскинул свисающую с дивана руку, ловя гладящую его по голове ладонь, и ласково сжал ее, скользнув пальцами по тонкому запястью. Ладонь дернулась — теплая, узкая, нежная, — и ее обладатель обескураженно хохотнул.
— Ну Тики!
— Ну что?.. — поворачивая голову и открывая один глаз, вздохнул Микк. Малыш сидел на диване рядом почти впритирку, и смотрел на него склонив к плечу голову. Белые пряди падают на шею и накрывают щеку, татуировка поверх шрама извивается черной хитрой змеей, губы подрагивают в легкой улыбке. — Звонили и звонили…
— Ну, а вдруг что-то важное? — надулся юноша, больше не пытаясь вырвать ладонь из его руки, а мягко, хотя и неловко, сжимая пальцы на запястье Тики в ответ.
— Не может мне звонить никто важный рано утром… — недовольно сморщил нос мужчина. — И даже Неа не будит меня в такую рань…
