Уолкер от души надеялся, что это и правда так. Потому что иначе… это было бы просто ужасно.
Аллен в детстве был таким отзывчивым, таким разговорчивым, всегда слушал, всегда улыбался, и мужчина ужасно жалел, что авария, побег и последующая недооперация под руководством непризнанного гения медицины оставили такой след на характере брата.
Мана бы точно смог найти сейчас с ним общий язык.
Просто Мана всегда был лучше близнеца в общении с людьми.
— Аллен, — мягко улыбнулась Линали, подмигнув Неа, словно хотела поддержать его, и мужчина в очередной раз поблагодарил всех, кого можно было, за то, что у брата такие замечательные приятели. — Аллен, нам нужно идти дальше, — ласково погладила она напряжённого юношу по плечу, на что тот вздрогнул и мелко закивал.
— Перестаньте миловаться и идем уже, — грубо выплюнул Канда, цокнув языком, и направился прочь.
Линали покрылась румянцем и возмущённо надулась, бросив недовольный взгляд вслед удалявшемуся парню, и, весело улыбнувшись прыснувшему Неа и удивлённо приподнявшему бровь Тики, помахала ладонью.
— Тогда мы пошли, приятно было вновь вас увидеть, господин Уолкер, — кивнула она и потянула невозмутимо закатившего глаза Аллена за собой.
— До вечера, брат, — качнул юноша головой и вскоре скрылся за поворотом.
Тики усмехнулся, хмыкнув, и, заинтересованно взглянув на мужчину, спросил с какой-то неверящей ухмылкой:
— Они что, встречаются?
Неа мотнул головой.
— Да нет… У Линали очень строгий старший брат, — пояснил он, — поэтому она не будет ни с кем встречаться, по его же словам, пока не закончит школу, — здесь мужчина только руками развел, просто не в состоянии больше сказать ни слова для пояснения ситуации, потому что мыслями ушел в сторону.
Аллен был рад, что он съел его данго. А как не съесть? Вкуснотища же и какая! Просто… просто есть то, что брат готовит, и позволять ему ненавязчиво, совершенно незаметно заботиться о себе — это словно было тем единственным, что Неа сейчас мог делать. И это было слишком печально. Он был бессилен, и это бессилие вгоняло его в нескончаемое уныние.
Тики издал длинное задумчивое «хм», как будто серьезно размышлял над чем-то непонятным, глядя на удаляющуюся спину Аллена, и наконец цокнул языком.
— Алиса говорила, между вами все очень сложно, — внезапно произнес он. — И он… как будто не хочет втягивать во что-то посторонних, потому относится ко мне так… холодно. Не просветишь, во что же такое? Старик мне так и не рассказал, почему ищет вас, — тут мужчина прикусил губу и замолк в ожидании ответа.
А Неа… Неа так и остался совершенно огорошенным и растерянным.
Откуда эта Алиса вообще могла столько знать? И почему… почему Тики спрашивает об этом сейчас?..
И почему Неа не может ему рассказать.
Этим вопросом мужчина задавался не в первый раз. Но и сваливать на Микка столько гнили, столько противной правды, столько грязи он не хотел.
А потому лишь пожал плечами и выдал чуть ли не задушенным голосом:
— Мы же его племянники, Тики. Он хочет вернуть нас в Семью, — Уолкер пытался быть как можно более легкомысленным и беззаботным, но скептический взгляд друга ясно давал понять, что тот совершенно не был доволен ответом, но и наседать больше не хотел.
— Ну и чёрт с тобой, — наконец махнул Тики рукой, обиженно насупившись только для того, чтобы поддеть самого Неа. — Сам когда-нибудь расскажешь.
Мужчина вздохнул, чувствуя ненависть к себе за то, что, пожалуй, никогда не будет готов ответить, рассказать, объяснить… И вместе с тем — облегчение, что друг не выпытывает ничего о его прошлом правдами и неправдами.
Спасибоспасибоспасибо.
За то, что просто рядом как поддержка и опора, как тихая гавань и утешение.
Как человек, который может стать достойной заменой Мане.
Неа стиснул зубы в диком желании себе врезать, потому что Тики не был (небылнебылнебыл) заменой, потому что он был прекрасным другом, потому что он был честным и сострадательным.
Потому что призрак родного брата никак не отпускал его — или это сам Уолкер не отпускал призрак Маны — и этот призрак как будто стеной вставал между Неа и всеми теми людьми, которые были ему бесконечно дороги.
Всегда.
И даже Аллен, его дорогой Аллен, который был так же добр, как и Мана. Который пел так же красиво, как и Мана. Который мечтал научиться играть на пианино, как и Мана.
Которому Неа запретил даже говорить о музыке, потому что призрак близнеца душил ему горло и перекрывал кислород.
Он хотел освободиться от этого, но стоило ему только подумать так, как внутри всё леденело и грудь словно бы сковывали в стальных объятиях.
Неа не мог освободиться.
Это было его крестом. Его виной. Его наказанием. Его искуплением.
Уолкер тяжело вздохнул и, посмотрев на отстранённо наблюдавшего за небом Тики, тихо просипел:
— Адам устроил аварию десять лет назад, после которой мы и сбежали.
Мужчина долго молчал в ответ. Не двинулся, не вздохнул, не издал ни звука. И Неа казалось, время просто замерзло в окружении их скамейки, было тихо и пусто — в парке по выходным почему-то мало кто ошивался. И это псевдо-спокойствие… оно давило на него, душило его, убивало.
