Ну скажи что-нибудь. Пожалуйста.
— Прости, — наконец тихо выдохнул Микк, и Уолкер дернулся, резко поворачивая к нему голову и до боли сжимая руки в кулаки.
Так не должно было быть. Это не Тики должен был извиняться. Это он, Неа, обязан попросить у него прощения за своих призраков. И за то, что все это время — за все время их знакомства — постоянно ужасно хотел назвать его Маной.
Они были разными. Совершенно разными. Мана был мягче, теплее, ближе.
Тики был жестким, далеким, скептичным. С ним было спокойно, он был своим, он был достоин доверия побольше многих других друзей Неа, но Уолкер… Он не мог… не мог сказать ему… что?
«Я с тобой подружился сначала, потому что ты был похож на моего брата-близнеца, который разбился».
Так, что ли? Это же бред.
Хотя больше это всё же оскорбление.
Потому что Мана душил Неа своими мягкими пальцами и обдавал трупным дыханием всякий раз, когда Уолкер мечтал наконец отпустить его.
— Тебе не за что извиняться, — всё же выдавил из себя мужчина, прикрыв глаза и ругая себя за слабость. За трусость.
За нежелание расставаться с собственным призраком.
Тики взглянул на него золотыми глазами (у Маны были почти такие же, только в них рыжей осени пряталось больше) и ободряюще улыбнулся, несильно стукнув кулаком в плечо.
— Да ладно тебе, Неа, мы же друзья, — уверенно проговорил он, и Уолкер, закусив губу, проклиная себя и свою слабость, улыбнулся в ответ.
— Конечно.
Холодные пальцы Маны сдавливали ему горло.
Неа предпочитал не обращать на это внимания.
Аллен возился на кухне с такояки, когда дверь хлопнула, и в квартиру ввалился Неа. Юноша прикусил губу, стоило только брату зашуршать обувью нарочито громко, показывая, что он пришел, и неслышно вздохнул.
На самом деле он просто ненавидел это. И эту свою скрытность, и это идиотское молчание, и несмелость Неа… Но больше всего — Адама, из-за которого все и произошло.
По-честному говоря, Аллен очень хотел, чтобы между ним и братом все было как прежде — как в детстве, когда Неа вечно провоцировал его на какие-то сомнительные комнатные авантюры (потому что младший Уолкер был еще мал, и никто не хотел, чтобы он поранился), а Мана — останавливал их обоих. Но слишком… слишком многое теперь стояло между ними.
Аллен был слишком похож на своего отца — и слишком любил погибшего брата, чтобы предать забвению свою мечту быть таким же потрясающим музыкантом, как он. А Неа… Неа слишком сильно держался за прошлое в виде Маны, и еще неизвестно, кто из них больше тосковал по доброму парню с мягкой улыбкой и музыкальными пальцами.
Брат прошаркал тапками по коридору и остановился на пороге на кухню, как будто дальше — барьер. Только что носом подозрительно поводил, словно искал какой-то подвох в происходящем.
А подвоха не было. Аллен просто готовил эти его чертовы такояки, потому что хотел извиниться, но словами этого сделать просто не мог. И обнять… Обнять Неа — тоже не мог.
Не знал, почему.
Линали сегодня на него ругалась. Говорила, он слишком черств и слеп, чтобы видеть, как брат страдает от его молчания, и с этим надо что-то наконец сделать. И Аллен был согласен с ней, но только что сделать — не знал. Потому что у него были причины поступать так, как поступает — они всегда были, еще когда он полез в эту чертову машину к братьям, надеясь, что Адам узнает про то, что они втроем едут на этот чертов концерт, и не станет приводить в исполнение свой приговор.
Приговор и Мане, и Неа.
Но… не сбылось.
И теперь Аллен готовил любимое блюдо брата, чтобы извиниться перед ним хоть так, потому что больше никак не мог.
Потому что должен был вести себя так, как ведёт.
Да, по-свински. Да, эгоистично. Да, разрущающе для них обоих. Но он должен был. Иначе могло случиться непоправимое.
А так… так хоть один из них в безопасности.
Аллен сглотнул, облизнувшись, но обернуться к брату так заставить себя и не смог, потому что боялся увидеть на его лице злость, раздражение или неприязнь. Неа мог устать. Конечно же, Неа уже устал. От вечных пряток, от вечной нужды бороться, от своей же депрессии и нависшего над ним призрака Маны, от такого непутёвого младшего брата.
Но юноша из последних сил верил, что этой злости не будет. Этого раздражения, этой ненависти, этого… отвращения. Потому что именно добродушие Неа, именно его привязанность и любовь, позволяло Аллену двигаться дальше. Позволяло не обращать внимания на себя. На собственную ненависть, на собственную злость, на собственные эмоции, которые он вообще испытывал по отношению к Адаму, к Семье… к себе.
— При… вет? — неуверенно поздоровался Неа, и Аллен закусил губу, заставляя себя успокоиться и просто приготовить эти чёртовы такояки, чтобы хотя бы так порадовать брата.
— Привет, — вновь покрывшись льдом невозмутимости, ответил юноша и поставил чай, в очередной раз ругая себя за то, что забыл купить нормальный чайник. Достал уже этот антиквариат, который постоянно приходилось очищать от накипи.
