Судя по названию, можно было подумать, что он где-то в Европе, а не посреди Тихого океана.
– Мне очень жаль, – сказала я.
Луч послеполуденного солнца, проникший в окно, ослепил меня, и я отступила в тень.
– Ты-то чем виновата? – сказала мне Филлис. – Это армейское начальство не подпускало негритянских парней к участию в боевых действиях на передовой. Считало, что они не потянут. И вот теперь пожалуйста.
– Он поправится? – спросила я.
– Ему сделали операцию прямо на месте. Там вроде бы есть для этого специальный бункер.
Подземная операционная? Звучало сомнительно и ничуть не внушило уверенности в том, что Реджи удастся выкарабкаться.
Расспросить Филлис подробней нам не удалось, потому что мистер Гейгер, спустившийся как раз в этот момент, спросил, не согласится ли кто-то из нас уйти пораньше, чтобы по дороге домой занести одну книгу в юридическую библиотеку при кампусе Маккинлок Северо-Западного университета. Все еще под сильным впечатлением от новости о брате Филлис, я только рада была покинуть рабочее место, но подождала, не вызовутся ли Филлис или Нэнси, и перевела дух, когда оказалось, что готова на это лишь я. Слишком много всего происходило – и со мной, и с окружающими людьми. Мне нужно было пройтись и подумать.
Завернутый в крафтовую бумагу и перевязанный бечевкой фолиант оказался громоздким и тяжелым. Хотя до кампуса от библиотеки было не так уж и далеко, я села в трамвай и сделала пересадку на скрещении Лейк-Шор-драйв и Чикаго-авеню. Поскольку был час пик, пришлось ехать стоя, и я прочно расставила ноги, чтобы не попасть ненароком юридическим томом в живот соседнему пассажиру.
“Что делать, если ко мне опять кто-то привяжется?” – думала я. Хотелось бы стать такой, как Клепальщица Роузи, которую Норман Роквелл нарисовал для обложки “Сэтеди ивнинг”, с волосами, повязанными красной косынкой, с накачанными бицепсами и волевым лицом. Но то, что амбал в “Алохе” легко загнал меня в угол, лишний раз доказывало, что я во многом слабачка. Быть такой мне совсем не хотелось. Зато природа не отказала мне в любознательности, и я пообещала себе, что пущу ее в дело, приправив еще и отвагой.
Второй трамвай остановился прямо перед кампусом. Территория была небольшая, но впечатляющая. Я легко отыскала юридическую библиотеку – высокое здание из серого камня с богато украшенным фасадом, похожее на британские загородные поместья, которые я видела на фотографиях. Оставив фолиант библиотекарю, дежурившему за стойкой регистрации, я решила не направляться сразу домой, а ознакомиться с этим районом Чикаго, именуемым Стритервилль.
Кондитерская фабрика, на которой работали Роза и Рой, располагалась примерно в этом районе. Как-то, принявшись искать ее на карте, я рассмотрела, что она окружена устьем реки Чикаго, скоростной автомагистралью Лейк-Шор-драйв и узким каналом под названием Огден-Слип. За Лейк-Шор-драйв находился волнорез внешней гавани. Завидев вдалеке Морской причал, я полной грудью вздохнула. Но, конечно, соленой водой и не пахло. Озеро Мичиган лишь притворялось морем и, как всегда, обманывало.
Шагая по Иллинойс-стрит, я заметила буквы “бэби рут”, каждая высотой с одноэтажный дом, на крыше сооружения, похожего на гигантскую обувную коробку. Приторный шоколадный аромат лился по улице, но с легким привкусом гари, как будто конфеты выскакивали из выхлопной трубы автомобиля. Значит, вот она, фабрика.
Как раз закончилась смена, что явствовало из потока выходящих на улицу работниц. Они были в белой форме, и некоторые еще не сняли белые шапочки. Но у здания стояла еще и толпа людей в уличной одежде, они покуривали или болтали друг с другом. Узнав ярко-рыжую шевелюру одной из женщин, я подошла к ней.
– Мы виделись на похоронах моей сестры.
И хотя тогда мы толком не познакомились, она меня обняла, приникнув ко мне худым, угловатым телом, и напомнила, что зовут ее Ширли.
– Как у вас дела?
– Я в порядке.
– А ваши родители?
– Справляются как могут.
Ее ореховые глаза наполнились слезами, и стало видно, что она куда старше, чем мне раньше казалось, и макияж скорее подчеркивал, чем скрывал мешки в подглазьях. Однако лицо было доброе и вызывало доверие.
– Никак не приду в себя с самых похорон, – сказала она.
Столь эмоциональное откровение мне показалось преувеличенным.
– Я не подозревала, что вы были так близки с Розой.
– Да я ночи не сплю, все думаю, не могла ли я как-то помочь, – сказала она, теребя крестик на цепочке.
Я вскинула бровь: что, эта женщина в самом деле считает, что могла бы спасти Розу?
– О чем это вы?
– Я знала, что она очень из-за чего-то переживает.
Откуда бы ей это знать? Я была единственной, кто мог разобраться в настроениях Розы. Ширли, видно, заметив проявившийся у меня на физиономии скептицизм, представила конкретные доказательства.
– Понимаете, однажды я вошла в туалет, а она там плачет в кабинке. Я прямо из кожи вон лезла, чтобы утешить ее.
– Что?! – У меня аж живот скрутило.
– Я тогда подумала, что, может, дело в нашем начальнике, мистере Шульце. Иногда он такой бестактный.
– Тот, что был на похоронах?
