— Замолчи, Тереса, или захотела отправиться куда-нибудь подальше?
Женевьева молча поворачивалась, следуя требованиям проворных рук, и смотрела в огромное окно в ожидании окончания этих пыток.
Под вечер ее посетила герцогиня.
— Надеюсь, вы успешно вытерпели эту суету с модистками? — поинтересовалась она, садясь в кресло и по-мужски закидывая ногу на ногу. — Понимаете ли, получилось так, что мы совсем недавно открыли для себя свой народ и теперь — буду откровенна — от скуки и эротизма обожествляем его. Дамы у нас одеваются как махи: в черные юбки, тугие пояса, низко вырезанные лифы и болеро с кисточками, а мужчины забирают волосы сеткой, словно матадоры. Но не забывайте, что это — всего лишь карнавал, буффонада, единственные настоящие люди здесь — это тореро, воспитанные на бойнях. Пусть они не умеют даже расписаться, но у них есть гордость и чувство собственного достоинства, а, главное, они безоглядно презирают смерть. Именно поэтому женщины загораются… Впрочем, вам, может быть, больше пойдет ваша французская легкость. — Герцогиня внимательно и не скрываясь, оглядела девушку с ног до головы, отметив легкость длинных ног под муслиновым платьем, маленькую высокую грудь и странное сочетание веселой дерзости лица с печалью жгучих черных глаз. — Вы — южанка?
— Да, мой отец был депутатом Генеральных Штатов от дворянства Монпелье, но в девяносто третьем, как бывший, едва не угодил в Консьержери. Семья к тому времени жила уже в Париже, и эта столичная жизнь стоила жизни матери и брату. Однако отец спасся, а через три года уже занимался реформой флота. Он действительно увлекающийся человек.
— А вы? — помолчав, спросила Осуна.
— Я тоже, — не опустила глаз француженка.
— Вы приехали непосредственно из Франции?
— Нет, пару месяцев я гостила у герцога под… Памплоной — кажется, я верно произношу это название?
— Абсолютно верно.
— Отец познакомился с его сиятельством еще до революции и всегда с восторгом отзывался о нем. И когда он посчитал, что находиться в Париже становится неприлично для девушки моего возраста, он первым делом вспомнил о герцоге.
— Сколько же вам лет?
— Через месяц будет шестнадцать.
Герцогиня устало прикрыла выпуклые веки.
— Мне остается только вам позавидовать. Ложитесь, уже поздно, а сон в такие годы так крепок…
Но как только дверь за Осуной захлопнулась, Женевьева подошла к вишневой портьере окна и с тоской посмотрела в парк. Где-то протяжно мычали коровы, и от этого, так не подходящего к тяжелой пышности окружающей обстановки звука, она неожиданно горько разрыдалась.
Плакала она долго, по-детски всхлипывая и распухнув всем лицом, а когда снова посмотрела в парк, то увидела, что отблесков света из окон уже почти нет. Она распахнула одну из шести створок окна, жадно глотая холодный воздух, и в тот же миг на подоконник легли желтые обшлага, а затем в комнате оказался и их обладатель.
— Ты с ума сошел, Педро!
— Не мог же я уехать, не простившись с тобой! И потом, как я понял, в этой Аламеде ничто не считается пороком, и уж тем более то, когда керидо[72] лезет ночью в женскую спальню.
— Как ты быстро перенял эти нравы, — рассмеялась девушка. — Ты действительно завтра уедешь?
— Нет, я уеду сейчас. Рискну еще раз махнуть в Гвадалахару — может, Хуан все-таки туда добрался.
— Зачем он уехал в Сарагосу?
— За тем же, за чем когда-то ездил я.
Клаудиа побледнела и стиснула руки.
— Тогда это принесло нам только горе и смерть. Зачем ворошить прошлое?
— Это последний шанс узнать что-либо о доне Рамиресе.
Оба замолчали. В парке тоскливо закричал павлин.
— Не уезжай, Педро! — вдруг, как в рождественскую ночь в Мурнете, Клаудиа прижалась к юноше. — Мне страшно!
Он сжал зубы и осторожно отвел с плеча растрепанную русую голову.
— Ведь ты сама хотела возродить былую славу де Гризальва. Отец был бы тобой доволен. Я уверен, скоро мы встретимся с тобой в Мадриде. — И он тихо поцеловал заплаканные розовые веки.
Когда Клаудиа подняла их, в спальне уже никого не было.
В «Торунье», куда Педро, не снимая формы, прискакал уже на рассвете, он даже не стал брать номер, а сев за стол в зале, где пахло уксусом, мясом и прелой соломой, заказал виноградной водки и жаркого. Тут же он написал и отчет о дороге, отправив его хозяину с очередным курьером. Хуан так и не появлялся. Поездка в Сарагосу заняла бы явно больше суток, а не позднее вечера этого дня им следовало явиться в гвардейские казармы и, причем, вдвоем. Педро подождал еще час и вышел. Но повернуть коня на юг он не мог. А, что, если Хуан попал в беду из-за его дурацкой просьбы? Человек всегда должен решать свои дела сам. Дьявольщина! Наверняка, Хуана сцапали и теперь, для того, чтобы его вытащить, придется все рассказывать дону Гаспаро…
Лошадь, видя нерешительность всадника, отошла в поле и принялась мирно щипать только что вылезшую траву. Эта заминка и спасла Педро. Уже решив, что все равно поедет в Сарагосу, он вскочил в седло и на повороте увидел ярко-желтое пятно мундира.
— Хуан! — крикнул он и погнал коня навстречу.
