Через полчаса, сменив едва не падавшую лошадь Хуана, они двигались легкой рысью по унылой равнине.
— Ну, что, старина, будешь спрашивать или самому рассказывать? — наконец, ухмыльнулся Хуан.
— Не знаю.
— Тогда давай я сам, а что надо — спросишь. Главное — эту чертовку я все-таки нашел.
— У моста за Арравальским предместьем?
— Почему? Хуже — на кладбище Лас Эрас. Представляешь, брожу по городу уже третий день, вынюхиваю, высматриваю, но, памятуя твое предупреждение — молчу. Обошел все церкви — хотя чего там делать дьяволице, ума не приложу! — госпиталь, даже университет — ничего. Пошел по кладбищам, и на мое счастье какой-то калека на колесах у монастыря Санта Энграсия вдруг посоветовал мне заглянуть на Лас Эрас. Это кладбище далеко, уже за городской стеной — райское местечко. Очень мне там понравилось, дружище. Какой вечный покой! — Педро с некоторым удивлением посмотрел на своего сурового друга, который всегда был чужд всякой поэзии и романтики. Но тут Хуан неожиданно схватил его за руку. — Слушай, дружище. Похорони меня на Лас Эрасе, когда придет мой срок. — Педро лишь молча, приблизившись, сжал локоть друга, и Хуан продолжил рассказ. — Так вот, лазаю по плитам, бьюсь головой о сломанные статуи и вдруг вижу, какая-то вдовица в черном с ребеночком грустит над могилкой. Я к ней, так мол и так, времени у меня нет, играю в открытую. И она, поверишь ли, смотрит на меня огненными глазищами, как у лошади, и говорит: «Я к вашим услугам, кабальеро, ибо, я вижу, вы настоящий кабальеро». Я так и сел. А она берет ребеночка на руки — прелестная такая золотая девчушка, лет пяти, и глазищи голубые, но такие же бешеные, как у твоей повитухи — и продолжает: «И вы, конечно, желаете узнать что-нибудь о том, кто пропал уже много лет назад?» Я, разумеется, ответил, что мне просто нужна она сама, так как ею интересуется один мой друг. Тут она расхохоталась, как сумасшедшая, и заявила, что другу, тебе то есть, беспокоиться нечего и что в Мадриде в свое время он сам узнает все, что ему нужно знать. «Но не больше, слышите, не больше!» — добавила она напоследок и скрылась с девчонкой в каком-то склепе. И сколько я ни искал ее, так больше и не нашел. Самое странное, Перикито, что черт знает, сколько ей лет — то ли тридцать, то ли семьдесят!
Педро задумчиво молчал, опустив поводья.
— И, знаешь, еще что скажу? Эту малышку она точно где-нибудь украла, как воруют цыгане!
Педро нахмурился и пробормотал что-то вроде того, что хорошо, если бы так, но лучше бы вместо девочки у ведьмы был мальчик.
— Что ты несешь, старина? Видно, ты совсем устал за эту дорогу.
— Не буду врать — устал, но нам с тобой еще засветло надо добраться до Мадрида: кажется, нам обеспечено место в гвардии. — И Педро хлопнул себя по мундиру, где лежало письмо герцогини Осуны.
— Так чего же мы ждем! — весело крикнул Хуан, и оба приятеля сразу же пришпорили коней.
В кордегардии их немедленно отправили в дом графа Аланхэ, который оказался их ровесником, а выглядел благодаря своей утонченной хрупкости даже младше. Прочитав письмо, он с удивлением посмотрел на двух крепких драгун, но пообещал завтра же получить на обоих сержантские патенты.
— А пока сеньоры, можете переночевать у меня во флигеле, — предложил он, продолжая разглядывать их серыми с поволокой глазами, резавшими, тем не менее, как сталь.
Друзья любезно отказались и отправились в ближайшую гостиницу.
— Не нравится мне этот красавчик, — проворчал Педро, когда они потолкавшись для вида по казармам, а затем воспользовавшись еще не окончившейся свободой уже сидели в местном кабачке. — Не представляю, как он может командовать в бою чем-то, кроме своей лошади.
— Между прочим, этот красавчик, как я уже успел разнюхать, лучше всех при дворе владеет оружием, — осадил его гораздо более осмотрительный Хуан. — Я, конечно, имею в виду, шпагу и турнирный меч. Ладно, Перикито, думаю, сегодня мы вполне можем позволить себе отдохнуть.
Клаудиа прожила в Аламеде около месяца, не переставая удивляться не столь богатству, сколько противоречиям хозяйки. Герцогиня вставала порой до восхода, ездила без свиты, целыми днями лазала по скалам и ночевала под деревом или на крестьянском сеновале. В то же время она успевала много читать, открыто осуждала непомерное богатство церкви, и возглавляла Собрание дам в обществе друзей страны. Но самое удивительное для Клаудии заключалось в том, что при всем своем блестящем уме и независимости суждений сорокавосьмилетняя Осуна одевалась в те же псевдонародные костюмы, вызывающе раскрашивала лицо и проводила ночи то в тавернах столицы, то в стойлах тореадорских лошадей. Она завалила Клаудию книгами, о которых девушка не имела даже понятия — запрещенными изданиями Уильямса и Руссо, прекрасными томами испанских и древнегреческих классиков.
— Герцог просил меня сделать из скромной француженки светскую львицу, — смеялась Осуна, — но я поступлю лучше: я сделаю из тебя настоящую испанскую женщину!
