— Мне… Мне нужно выйти… — прошептала она, сама не понимая, что говорит, но маркиз Пеньяфьель, взявший себе за правило никогда и ничему не удивляться и относившийся к Клаудии почти как к дочери, спокойно сказал:
— Вас проводить, мадмуазель Женевьева? — ему тоже было неимоверно скучно и он был бы не прочь тоже покинуть зал.
— О, нет, благодарю, дон Хирана. Я скоро вернусь.
«Что ж, такая ерунда и в самом деле кому угодно надоест», — подумал маркиз и принялся грустно разглядывать гипсового амура в одном из углов сцены.
Клаудиа вышла из ложи, не понимая, где она и куда идет. То же самое чувство отрешенности от всего мира, что наполняло ее, когда она бродила по долине Сан Исидро, вновь охватило девушку и, держась за стену, она шла куда-то по слабоосвещенному коридору. Вдруг из-за поворота появился величественный малиновый силуэт, который надвигался на нее, словно неотвратимое видение. Судя по всему, это был один из опоздавших высоких гостей герцогини. Увидев перед собой бледную, опирающуюся на стену женщину, он протянул руку, словно желая поддержать ее.
— Сеньоре дурно?
— Нет, — пролепетала Клаудиа и подняла глаза.
Вздох ужаса едва не сорвался с ее губ — над ней, склонившись в изящном поклоне, стоял сам дон Луис-Мария де Бурбон и Чинчон, кардинал де Вальябрига собственной персоной…
На 11 марта 1801 года в Мадриде на арене Пуэрта-де-Алькала была назначена большая коррида с участием самых известных тореро Испании: Педро Ромеро и Пепо Ильо. Город с самого утра пребывал в необычайном возбуждении. Утром прославленные матадоры должны были убить восемь быков, прибывших из Хихона и Брисеньо, а во вторую половину дня еще восемь, принадлежавших Хосе Габриэлю Родригесу из Пеньаранда-де-Бракамонде.
Пепе Ильо, уже более двадцати лет блистающий на аренах Испании, являлся столь же давним, сколь и постоянным, соперником и другом Педро Ромеро. Эти два тореадора представляли собой два совершенно различных стиля. Педро Ромеро — высокий, сильный, геркулесовского сложения человек, воплощал собою безукоризненно отточенную манеру ведения боя, за всю свою многолетнюю практику он ни разу не позволил быку даже задеть себя. В самые опасные мгновения он всегда умудрялся сохранять холодный расчет и невозмутимость и двигаться стремительно, точно и безошибочно. Пепе Ильо — невысокий и физически не столь развитый, напротив, отличался на первый взгляд несколько поверхностной, небрежной манерой ведения поединка. Однако его безрассудство и артистизм отдали Пепе Ильо сердца большинства испанцев; недаром они и звали его так нежно. Одержимо мечтающий о славе, он давно уже стал в глазах публики тореро номер один. Двадцать четыре раза попадал он на рога быку, тринадцать раз его уже считали мертвым. Но каждый раз он воскресал, словно феникс и снова выходил на арену.
И испанцы буквально боготворили своего любимца. Если коррида с его участием устраивалась в будние дни, люди бросали работу, а если в воскресенье — не выходили на работу до вторника, обсуждая каждую его «веронику», каждую «наварру»[78].
И в тот понедельник 11 марта весь Мадрид находился в необычайном возбуждении. Накануне корриды, в воскресенье, Пепе Ильо лично отправился верхом в Арройо Аброньигаль посмотреть на закупленных быков. Там ему особенно приглянулся один темно-рыжий великан с торчащими в стороны рогами. Этот бык был доставлен из Пеньаранда-де-Бракамонде и носил кличку Бородач. Пепе Ильо выбрал его для себя на вторую половину дня. В это время на арене, согласно старинному обычаю, орудовали шпагой двое идальго, которых поддерживали опытные пикадоры, капеадоры и бандерильеро. Так всегда разогревали публику накануне дня настоящей, большой корриды. Сегодня же ожидалось выступление знаменитостей.
Трибуны были уже заполнены, когда в свою ложу прибыли Их Католические Величества король Карлос Четвертый и королева Мария Луиза. Кроме них в тот знаменательный день посмотреть корриду собралось более пятидесяти тысяч. Множество пестрых нарядов, слепо копировавших костюмы мачо и мах смешивались вокруг с мундирами царедворцев, послов и офицеров; корсажи, широкие юбки и шали дам, чьи тона лишь слегка приглушались прозрачными черными и белыми мантильями, слепили глаза в беспощадно сияющем солнце. С трибун повсюду свешивались красно-желтые полотнища знамен и дорогие ковры. В воздухе гудел несметный хор голосов, торжественно шелестели веера, порхавшие в ловких женских руках, словно бабочки.
При появлении Их Католических Величеств со всеми отпрысками и родственниками правящего дома торжественно зазвучали фанфары, и народ на трибунах почтительно опустился на колени, приветствуя короля и королеву рукоплесканиями. Наконец, царственные особы заняли места в королевской ложе, украшенной гербами дома Бурбонов, после чего вновь зазвучали фанфары, и ворота распахнулись.
