– Ну, значит, так. Вообще, у меня семья с виду была очень пристойная и порядочная. Но это только с виду. Они и верующие были, и в церковь всегда ходили. Мама учитель, папа инженер. Всё довольно стандартно. Мама никогда меня не хвалила, по имени не называла, чуть что, ставила в упрёк, что я неумеха, и у меня руки не из того места растут. Постоянно ставила в пример двоюродную сестру. И вечно причитала о своей жизни, и что ей не повезло с мужем и ребёнком. Папа сносил это молча. А я постепенно замыкалась в себе. Вообще-то, мои родители очень хорошие. Они для других всегда готовы были пожертвовать последним. Такие добрые. Но когда мне что-то было нужно, и я просила их помочь, они призывали меня к самостоятельности и намекали на взрослость. Может, так воспитывать и правильно, но я стала чувствовать себя изгоем, никому ненужной и нелюбимой родителями. Они же такие хорошие, добрые, всем помогают. А если меня игнорируют, значит, это проблема во мне, и я урод какой-то, сама виновата. Конечно, проблема банальная и обыденная, но теперь я всегда ищу в мужчинах своего спасителя, пытаюсь отношениями заполнить внутреннюю пустоту, которая во мне от неприятия родителями, их непризнания меня как личности. Правда, обычно я притягиваю ущербных мальчиков, любителей выпить или ещё какой-нибудь гадости. Мне так хочется, чтобы они оценили меня, признали, полюбили, и я старательно окружаю их заботой. Я даже готова жертвовать собой ради этого несчастного, готова помочь ему. От него лишь требуется меня любить и ценить. Всего ничего. Но, как правило, они убегают от меня, и я не понимаю, почему так? Я же хорошая…
– Может, тебе попробовать стать плохой? Зачем быть всегда хорошей? – ухмыляется рыжий.
– Я не могу. Как это?
– Лично меня бесят такие, хорошие и воспитанные. Мне кажется, что за этим что-то кроется. Как говорится, в тихом омуте черти водятся.
– София, мне кажется, что… – Оливер осторожно пытается подобрать слова, – ты, заботясь и отдавая полностью всю себя другому человеку, забываешь о себе. А мир же это видит и чувствует, и автоматически зеркалит твоё отношение к себе. Не знаю, понятно ли я выразился.
– Да, я поняла, и я знаю, что должна любить себя, ценить и заботиться о себе. Но как это делать на практике, я не знаю.
– Только не обижайся, – рыжий смотрит на Соню сбоку, повернув к ней голову, насколько это возможно, – но я с первого дня заметил твои жирные волосы и перхоть, и это так неприятно. Ладно ещё прыщики – нарушен обмен веществ. Но хотя бы волосы можно мыть, ведь есть средства против перхоти. Я вот приклеен к тебе и с самого начала боялся, что ты меня заразишь своей перхотью или капнешь жиром. Ясно, что со временем смирился. Выхода же нет.
– Слушай, рыжий, ну ты даёшь! – негодует Сандра. – Зачем же так жёстко? Может, мама не моет голову или у них в семье не принято.
– В каком веке живём? В доисторическом? Мать её унижает и эмоционально насилует, а сама не может подать достойный пример? – защищается рыжий.
Соня начинает всхлипывать, опустив голову.
– Я действительно не люблю мыть голову. У меня там болячки на голове и прыщики, и я боюсь их содрать.
– Слушайте, если мы здесь выживем, поверьте, чистые или грязные волосы не будут иметь абсолютно никакого значения. Это мелочь. Я лично не замечаю этого. Грязные волосы, чистые. Да ещё пару дней, и мы все будем такие грязные и вонючие, – громко говорит Оливер.
– Вот вы и похожи! Ты обосрался, она тоже засранка, – смеётся рыжий.
– А у тебя что за плечами? Ну-ка, расскажи, ведь ты тоже приклеен к Софии. Так что между вами общего, что тебя так раздражают немытые волосы в перхоти? – кряхтит Мария.
На мгновение повисает тишина. В это время загораются экраны. Макс, похоронив свою мать, возвращается в дом. Он ещё не успел прийти в себя, и на его лице смятение и потерянность. Все, конечно, это замечают и молчат, удивлённо ожидая, что будет.
– Я смотрю, у вас порядок. Динару утилизировали. Хорошо. Одним меньше, – менторским тоном выдаёт он, тут же осёкшись, поскольку вспомнил, что и он потерял мать. Он молчит, потому что в данный момент мысленно провёл параллель между этими двумя смертями, произошедших почти в одно время. – Что же, сейчас у вас нет контролёра, которым являлась Динара, и вы теперь сами по себе. Я не контролирую, а наблюдаю. Это разные вещи. Я не вмешиваюсь в ход событий, если только не случится форс-мажор.
– А что входит в форс-мажор? – уточняет Оливер.
– Не скажу, – отвечает Макс, потому что он просто не знает, что сказать, и намеревается придумать по ходу. Ощущение себя богом вновь возвращается к нему, и он на минуту забывает о недавней кончине матери. – Да, явно, произошли изменения…
