— То есть ты меня не прости…
— Как. И всё. Остальное, — прерывает Дэннис и повторяет те же слова, но с гораздо большей значимостью.
— Однажды я уже говорила, — в тон ему говорит Сьерра, — ты конфета в красивой обёртке, Дэннис Рилс, но с горькой начинкой. Когда-нибудь желчь поднимется к горлу. Ты не сможешь молчать вечно.
— Скажу тебе больше, — с усмешкой замечает Дэннис, — желчь давно вырвалась в мир. Видимо, ты разучилась распознавать её в каждом моём слове. Это всё?
Сьерра молчит, и он продолжает:
— Отлично. Значит, ещё один неудачный разговор окончен.
Слышу, как Дэннис уходит, чувствую на себе внимательный взгляд Сьерры, прежде чем спустя мучительно долгое время свет надо мной гаснет. Я мечтала бы провалиться в сон, только мысли роятся в голове и не позволяют мне расслабиться хоть немного. Я беспомощно вглядываюсь в темноту, но не решаюсь заставить инсигнии загореться, боясь, что Сьерра по обыкновению не оставила меня одну.
Зачем Мучитель велел мне помочь? Неужели тальпы хотят вернуться на планету?! Возможно ли это? «Ты хотя бы отдалённо представляешь, что потребовалось бы?» — вопрос Дэнниса звучал едва ли не насмешливо, но разве я могу верить одному из них?..
Иоланто, почему я вообще оказалась здесь?.. Невольно моя рука касается кожи за правым ухом.
Как так получилось, что больше года назад я создала инсигнию, так отчаянно похожую на символ станции?.. Почему в тот день, когда надо мной нависла медуза и моя жизнь раскололась на до и после, я заглянула в отражение, но едва узнала саму себя? Лицо, подсвеченное оранжевыми всполохами костра, казалось болезненным, глаза дико горели, а волосы — насыщенного чёрного цвета — блестели, как каменный уголь. Потом радужка глаз стала вновь зелёной, но слишком светлой, почти бесцветной, идеально прямые волосы — совершенно белые — спускались по плечам, а лицо было бледным, словно лишённым каких-либо красок, кроме тёмно-бардового оттенка губ. Когда я развернула лицо, то увидела на правой стороне чудовищный шрам от брови поверх века и до середины щеки, а глаз был не просто светло-зелёным, но совершенно белым, будто его застилала пелена…
Что означало это видение?.. Насколько мучительную смерть придумает для меня Мучитель?..
Я вздрагиваю, а моё измученное сознание задаётся уже следующим вопросом, лишь бы не думать об ужасах.
Почему за день до того, как меня схватили тальпы, мои руки потемнели?.. Я думала, что это из-за носорога, чью серьёзную рану мне пришлось исцелять несколько дней. Я думала это из-за того, что нечаянно прикоснулась к тальповским вещам, что прятала от ближних Нона…
Нона. Как она могла так со мной поступить? Как посмела раскопать могилу моих родителей?.. Узнают ли ближние о её чудовищном поступке? Устроят ли Народный суд? Увижу ли это я? Вернусь ли когда-нибудь домой?..
Что за существо я видела в том озере? Это был корриган?.. «Какая разница, — спрашивает внутренний голос. — Какая, если ты, скорее всего, больше никогда не окажешь в тех лесах, никогда не вернёшься домой?..» «Я должна вернуться!» — хочется мне закричать в ответ. Я должна рассказать ближним правду — всю правду! О Ноне, о наших предках, о корриганах… Всю жизнь мы боялись их. Но опасность — настоящая — пришла совсем с другой стороны и оказалась несравнимо более серьёзной…
В какой-то момент я, наверное, начинаю дремать, потому что вновь слышу голос женщины с голубыми глазами: «Я всегда буду с тобой», — а потом остаюсь в беспросветном мраке совсем одна, и одиночество сгущается, пока я не начинаю ощущать его почти осязаемо.
Оно тянет ко мне свои длинные лоснящиеся ладони, лишённые пальцев, напоминающие порванную ткань. Я ощущаю, как налитые кровью глаза пристально наблюдают за мной из темноты, и холодок проходит по коже. На мгновение кажется, что даже Сьерра испугалась бы такого взгляда.
Отчаянно хочется вскочить и бежать отсюда прочь, но вдруг, стоит мне хотя бы приподняться, как я запутаюсь в паутине? Я не раз видела, как ближние ткали из неё одежду, но эта паутина была бы совсем не такой. Она липкая, крепкая, будто созданная для того, чтобы ловить недалёких эдемок вроде меня. Не знаю, почему, но мне кажется, будто Ребекка Олфорд уже где-то там, во мраке, стянутая нитями.
Ощущаю, будто прямо надо мной на тонкой, но нервущейся пряже с потолка свисает огромная паучиха с сотней блестящих глаз. Каждый неотрывно следит за мной. Закричать бы истошно, позвать на помощь! Но я даже не чувствую собственного тела, только представляю, как в темноте жуткое создание исчезает, а на его месте, выбираясь прямо из мрака, появляется человек, который проводит по лицу рукой, будто снимая маску.
За одной — со спокойным выражением — показывается другая — плачущая. Человек срывает и её, открывая улыбающееся лицо, а под ним виднеется смиренная физиономия. Лицо красивое, юное, кажется мне знакомым… Напоминает Алана Джонса…
Он пытается снять собственное лицо, но это… тоже маска. Она намертво приклеилась к коже и не поддаётся. Мышцы шеи напрягаются и вдруг замирают — и вот наконец маска слетает с лица… но вместе с кожей, открывая голый череп…