У Ная уже несколько лет не было никого — ни единой живой души, которая взяла бы его за руку в трудный момент и не позволила бы свернуть с пути. Каким-то чудом он до сих пор не сдался — но на сколько у него еще хватит сил?
— Най, по-моему, тебе нужно отдохнуть, — Мягко заговорила Лорента.
Он ответил спустя пару мгновений, словно выйдя из ступора:
— Я не устал.
Глаза его при этом намеренно избегали встречаться с ее взглядом.
— Он прав, — Ученый так резво поднялся на ноги, что зацепил ногой стол и опрокинул стакан с пивом. Благо, тот не пролился из-за чудес конструкции, — Нужно перебрать энергометр. Может, датчики как-то сбились…
Судя по суетливым движениям и рассеянности, он все еще был болен, но не сознавался в этом даже самому себе.
— Най, — Устало позвала Лорента, — Ты точно нормально себя чувствуешь? Ты выглядишь…
— Я всегда так выгляжу, — Отрезал он, — Со мной все в порядке.
У нее не было шансов вразумить этого идиота. Временами девушке казалось, что в упрямстве Най может потягаться даже с ней самой.
Он поспешно вышел из отсека, оставив ее наедине со своими мыслями. Вот только после одиннадцатой колонии Лорента меньше всего на свете хотела с ними оставаться.
Нет ничего хуже, когда тебе некуда спрятаться в собственной голове. Видения с последнего корабля заполняли все свободное пространство, догоняли ее даже тогда, когда девушка пыталась убежать от них туда, куда бежать бы не стоило…
К тому, что было в тот вечер перед ними. К ее выступлению, к танцу, к поцелую на балконе. Они настигали ее даже там и сжигали в пепел все, за что она пыталась ухватиться.
И все же самым страшным были даже не воспоминания. А то, что эти видения в любой момент могли повториться.
Времени на бритье и вправду не осталось. Так уж вышло, что по пути на двадцать седьмую жизнь Ная превратилась в балансирование между болезнью и непрекращающейся работой над энергометром. Может, эта работа и не была бы столь трудоемкой и длительной, если бы не он сам, давший волю слабости и позволивший себе раскиснуть.
Производить расчеты с больной головой, когда тебя бьет озноб и постоянно тревожит кашель — та еще задачка. Вэйл с Лорентой, завидев это, в один голос затвердили о том, что нужно дать себе время восстановиться, но Най понимал, что именно во времени вся и загвоздка.
У него попросту его не осталось.
Он готовил себя к этому моменту все четыре года — встретить надвигающуюся смерть достойно, с гордо поднятой головой — но теперь, когда он и вправду настал, все попытки убедить себя в неизбежности происходящего пошли прахом. Най хватался за все, что, как ему казалось, может привести их к Клетке в кратчайшие сроки — он переделывал энергометр снова и снова, проверял датчики и сенсоры, измерял, считал, дорабатывал…
Пока с каждым днем ему становилось все хуже. Паршивости ситуации добавляло еще и то, что скрывать это от Вэйла с Лорентой становилось почти невозможно. Он как мог прятался от их глаз, чтобы эти двое не видели, сколько крови он ежедневно выплевывает на платок, как сильно его колотит дрожь, и скольких усилий ему стоит просто-напросто встать с постели, но Вэйл по-прежнему жил с ним в одной каюте, а Лорента так и норовила заглянуть к нему, чтобы справиться, как идет работа.
Впрочем, идиоту было ясно, что это только предлог — работа над энергометром ее мало интересовала. В отличие от его здоровья. И, может быть, его самого…
Это была еще одна причина, почему он вдруг так испугался смерти. Наверное, прежде Най был слишком глуп и не учел того обстоятельства, что у него может появиться еще один личный мотив жить дальше.
Наивно, конечно, было полагать, что у этой истории может быть продолжение. Лорента с самого первого дня ясно дала им с Вэйлом понять, кто она такая. Дворянка, Хранительница, мечтающая вернуть себе тот мир, в котором она родилась. Все остальное для нее лишь средство достижения цели.
И все же она сильно переменилась после одиннадцатой колонии. И дело даже не в отношении к Наю — должно быть, то, что она увидела во время обряда, всколыхнуло в ней что-то, о чем девушка прежде никогда не думала. Теперь Лорента стала осторожней, вдумчивей, рассудительней…
И Най солгал бы, если бы сказал, что ему это не нравится.
Оттого понимать, как неумолимо и бесповоротно из него вытекает жизнь, было еще больнее. Ночами ученый только и делал, что бессмысленно таращился в потолок, едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться.
Прежде он и подумать не мог, что дойдет до такого…
Лекарства, как назло, тоже почти перестали помогать — в груди болело почти непрерывно, и облегчить эту боль не удавалось ничем. Порой она и вовсе становилась такой сильной, что вытесняла все его мысли. Ни о какой работе над усовершенствованием энергометра в такие моменты не могло быть и речи, но Най не уставал напоминать себе, именно сейчас за все четыре года он просто не имеет права сдаться.
Иногда он загонял себя до такой степени, что просто падал без сил прямо на полу, возле разобранного на шестеренки энергометра, не в силах дотащить свое тело до кровати.