Перед Александрой словно вспыхнула далекая фосфорическая зарница, осветившая темное небо до самой глубины облаков. Она вновь увидела Игоря, входящего в дом со стопкой последних коробок. На крыльце стояла Ольга, охранник запирал кузов фургона, шофер, открыв дверь кабины, негромко говорил по телефону. Гроза приближалась. За черным лесом, поглотившим горизонт, низко, тяжело катился гром. «Игорь провел в доме совершенно один несколько минут. Он принес последние коробки, среди которых была коробка с четками. У него был клиент, готовый заплатить за четки любые деньги, а я отказала. Но это невозможно!» Последняя мысль, отчаянная и беспомощная, ей самой показалась неубедительной. «Это возможно, и это могло случиться! — говорила другая часть ее сознания, рассудочная и чуждая эмоциям. — И это случилось».
— Понятно, — многозначительно произнесла Бойко. — Ушлый парень. Увел четки и дал владелице подписать документ, что она получила все свои вещи обратно.
Полтавский хмыкнул.
— Я уверена, произошло что-то другое. — Александра едва узнала собственный голос, таким напряженным и тихим он оказался, когда она смогла заговорить. — Мы в этом разберемся.
— А что другое? — резко спросил Полтавский. — Все ясно, по-моему. Четки взял этот субъект с аукциона, раз он находился в доме один, да еще знал, что в коробке, которую нес. Лично ведь опечатывал. Ну, тип… Ах да!
Последнее восклицание он издал, словно осененный некоей ослепительной догадкой, и взмахнул рукой:
— Еще же есть вы!
— Что?! — выдохнула Александра.
— Ну, вы, вы, — твердил Полтавский, сверля ее своим невыносимым двойственным взглядом. — Когда хозяйка нас встречала, вы ведь оставались в доме одна? Минут пять как минимум!
— Что…
Больше Александра не могла произнести ничего. Обжигающая волна поднялась по шее к щекам, достигла глаз, опала, оставив после себя головную боль и страшную тяжесть.
— Саша, никто на тебя не думает, конечно!
Ее руки ободряюще коснулись пальцы Елизаветы Бойко. То, что Александра прочла в глазах старой знакомой, ее ужаснуло. Бойко смотрела заговорщицки-вопросительно, и смысл ее лукавого, даже несколько восхищенного взгляда был ясен. «Она всерьез думает, что я могла взять четки!»
Визитеры давно уехали, им никто не предлагал задержаться, их никто не провожал. На прощание Бойко крепко расцеловала Александру в обе щеки и вновь подарила ей долгий вопросительный взгляд, от которого художнице хотелось кричать и топать ногами. Полтавский, вновь обретя свою любезную манерность, просвистел Александре:
— Давайте мы отвезем вас в Москву, вы ведь не на машине?
Александре очень хотелось уехать, немедленно покинуть этот дом, но оставить Ольгу, постоянно державшуюся рядом, она не могла. Дело было даже не в том, что Александра все еще исполняла обязанности, за которые ей платили гонорар, и должна была помочь разобрать коллекцию. Уехать и не объясниться, просто закрыть за собой дверь было невозможно.
— Александра остается ночевать, она поможет мне разобрать коробки, — подала голос Ольга, словно услышав мысли художницы.
— Ну-ну, — отрывисто произнес Полтавский, нажимая ручку входной двери, отворяя ее и выглядывая наружу. — Фу-ты, дождь и дождь. Похоже, на всю ночь зарядил. Что ж, мы уезжаем. Но если вы вдруг найдете четки, не забудьте мне позвонить!
— Да, Саша, пожалуйста! — присоединилась к его просьбе Бойко. — Мы с тобой еще завтра созвонимся и поговорим, да? Не хочу сейчас тебя отвлекать, был такой тяжелый день… И такое потрясение… Во сколько тебе можно будет позвонить?
В ее взгляде Александра читала всю несложную историю, которую вообразила Бойко. «По ее мнению, я могла похитить четки, чтобы все свалить на Игоря и перепродать их от себя Полтавскому. Не сомневаюсь теперь, что именно так бы она сама и поступила. За руку не схватишь!»
— Можешь звонить около полудня, — сухо ответила Александра.
Когда за ними закрылась дверь, Ольга подошла и подчеркнуто резко заперла оба замка. Задвинула небольшой засов. Подошла к печке, так же порывисто открыла дверцу топки, погремела кочергой, разбивая тлеющие угли, уложила на них несколько поленьев. Закрыла топку, проверила вьюшки, выпрямилась, отбрасывая с влажного лба прилипшую прядь. Ее черные глаза блестели ярко и зло.
— Как я их всех ненавижу! — отчетливо произнесла она. — Ненавижу их всех!
Александра не стала уточнять, кого ненавидит хозяйка дома, тем более та обращалась не к ней, а говорила в пространство. Эта особенность, которую художница заметила у Ольги, часто бывает присуща одиноко живущим людям. Александра и сама иногда заговаривала вслух, обращаясь к собственным мыслям, и осекалась, ловя удивленные взгляды окружающих.
— Я так устала… — Ольга сжала ладонями виски, а когда отняла руки, на левой скуле осталась полоска печной сажи. — Страшно устала, до смерти.
