Она почувствовала Кляпу – не как врага, не как паразита, не как инопланетную захватчицу, а как женщину. Странную, отчаянную, уязвимую. Женщину, которая, как и сама Валя, оказалась заложницей чьих—то чужих решений и условий. Кляпа была вынуждена играть по правилам, которые ей самой, возможно, были так же противны, как Вале – их последствия.
Она выполняла инструкции не потому, что хотела весело портить жизнь бедной московской ханже, а потому что за невыполнение, вероятно, маячила не просто потеря квартиры или премии, а полное, безоговорочное уничтожение – та самая ужасная пустота, о которой даже думать страшно.
В этом осознании вдруг исчезла отчуждённость. Исчезли роли «захватчица» и «жертва». Остались только две женщины – разные, нелепые, загнанные в угол разными страхами и одинаково одинокие.
Валентина поняла, что их общая клетка выстроена из страхов: её собственных – страха быть осмеянной, осуждённой, отвергнутой; и страхов Кляпы – страха исчезнуть, стать ничем, быть списанной в утиль вместе со всеми другими проектами, не оправдавшими надежд.
Их обеих заперли в одном теле. Две разные сущности, два разных страха, два разных пути, которые, волей случая, сплелись в одну чудовищно смешную, трагикомическую спираль.
Кляпа, словно почувствовав это внутреннее прояснение, едва заметно улыбнулась. Её походка стала чуть мягче, взгляд – теплее, а внутреннее давление, словно воздушный шар, немного спало, оставляя вместо него лёгкую, абсурдную тоску по чему—то простому и человеческому.
Валентина вдруг поняла: возможно, Кляпа тоже мечтала о чём—то совершенно обычном. О возможности спокойно ходить по улицам без постоянного страха перед провалом. О возможности просто жить, смеяться, пить кофе, спорить о глупостях и даже – может быть – плакать без оглядки на инструкции и отчёты об эффективности.
В этом странном, полутуманном внутреннем пространстве Валентина ощутила нечто похожее на сострадание. И это было страшнее всего. Потому что, если до этого момента она могла бороться, как борются с чудовищем в кошмаре, теперь ей приходилось признать: Кляпа – не чудовище.
Просто женщина. Сломанная, загнанная, как и она сама.
И, быть может, сегодня – после всего унижения, дикости, абсурда, страха и дикого, животного восторга – они впервые действительно встретились.
Они стояли друг перед другом без баррикад, без насмешек, без стен, словно две женщины, одинаково одинокие и уязвимые, две пленницы, запертые навечно в одной странной, общей жизни.
Kляпа, полностью овладев телом Валентины, не стала медлить. Она действовала так, как действует человек, у которого за спиной не просто сожжённые мосты, а целые сожжённые мегаполисы вместе с их скучными инструкциями по технике безопасности. Её шаги были лёгкими, уверенными, а в походке читалась та странная смесь грации и вызова, которую обычно можно увидеть только у тех, кто окончательно перестал бояться последствий.
Направление было выбрано без колебаний: отдел доставок. Туда, где пахло пыльной фанерой, разогретым пластиком упаковок и вечной, неистребимой мужской тоской по чему—то недостижимо прекрасному. В этом полутёмном помещении, заставленном коробками, мешками и неясными объектами, от которых исходил аромат свежего клея и многострадальной картонажной промышленности, всегда витала особая, вязкая атмосфера: смесь усталости, пота и несбыточных мечтаний.
Трое грузчиков, стоявшие у стеллажа и лениво перебрасывавшиеся шутками уровня «про баню и тёщу», замерли, когда Кляпа появилась в дверях. Их лица, загорелые, грубоватые, украшенные мелкими шрамами и весёлыми прищурами, одновременно приняли выражение щенячьего восторга и полного, безоговорочного недоумения.
Гоша, самый рослый и широкоплечий, с заросшими волосней татуировками, в которые уже сложно было разобрать, где кончается якорь и начинается русалка, уронил сигарету прямо себе на ботинок и даже не заметил.
Рома, низкий и круглолицый, которому природа подарила только два выражения лица – «я ничего не понял» и «я опять ничего не понял», застыл с ящиком в руках, так и не решившись его поставить.
Игорь, худощавый, вечно в растянутых майках и с улыбкой человека, который точно знает, где прячется тайник с пивом, тихо присвистнул сквозь зубы, явно не рассчитывая, что его свист вдруг станет коллективным гимном восхищения.
Кляпа не произнесла ни слова. И не потребовалось. Её улыбка, лёгкая, почти лениво растянутая, с едва уловимой ноткой хищного любопытства, сделала за неё всю работу. Она скользнула взглядом по троице так, будто выбирала себе мороженое на летнем пляже: кого взять первым, кого оставить на потом, а кого растянуть на сладкий десерт.
Двигаясь медленно, словно расписывая воздух перед собой невидимой кистью, Кляпа подошла ближе. На каблуках, звучащих в этом складе как удары по туго натянутому барабану, она прошла между рядами коробок, оставляя за собой шлейф тихого напряжённого восхищения и каких—то совершенно неприличных надежд.
