Гоша стонал низко, грудным голосом, как раненый зверь, у которого вырвали последнее сопротивление. Рома тихо хрипел, судорожно сглатывая слёзы восторга и страха. Игорь, нависающий над Кляпой, двигался всё быстрее, его плечи дрожали от напряжения, пальцы сжимали края тележки так, что скрип металла сливался с ритмом их тел.
И вот кульминация. Игорь с глухим, почти отчаянным стоном, дрогнув всем телом, отдался внутри неё, уткнувшись лицом в изгиб её шеи. Его тяжёлое дыхание слилось с её судорожным вдохом.
Кляпа, не сбиваясь с ритма, приняла Рому и Гошу по очереди, аккуратно, с такой грацией, будто пила густой, горячий нектар. Она сделала это легко, медленно, словно впитывая их благодарность, их поражение, их полное растворение в ней.
И в этот момент её собственное тело дрогнуло в судорожной вспышке удовольствия. Тело изогнулось, пальцы вцепились в края тележки, а губы, влажные, блестящие, издали приглушённый стон, полный торжества и боли, восторга и освобождения.
Их стоны переплелись в один огромный, тяжёлый гул, который, казалось, сотряс склад до самых бетонных оснований.
Это был момент чистой, необузданной свободы, где не существовало ни правил, ни страха, ни стыда – только тела, дыхание и жара.
Пока Кляпа в теле Валентины вела свой необузданный спектакль любви на складе, сама Валя, запертая внутри, наблюдала за происходящим, словно привязанная зрительница на самом первом ряду ада, куда пускали только особо впечатлительных ханж. Всё, что происходило, обрушивалось на её сознание с такой силой, что казалось, мир в очередной раз сорвался с оси и теперь вращался вокруг какого—то нового, неприличного, непостижимого солнца.
Сначала был ужас – густой, липкий, пронзительный, как холодный пот на экзамене, к которому забыл подготовиться. Валя сжималась внутри себя при каждом стоне, при каждом движении тела, при каждом взгляде грузчиков, скользившем по её изгибам так нагло, будто её скромная офисная оболочка никогда и не существовала.
Потом пришёл стыд – тот самый, древний и тяжёлый, который давит на плечи школьников, застигнутых на перемене за поцелуем в тёмном коридоре. Валя ощущала его всей кожей, каждым дыханием, каждым рваным толчком крови в висках. Её тело принадлежало игре, в которую она бы в нормальной жизни не решилась бы сыграть даже под угрозой увольнения, а теперь оно жило своей жизнью – гибкой, раскованной, вызывающей.
Но самым страшным было другое – промелькнула странная искра восхищения.
Оно появилось крошечной занозой, где—то между грубой рукой, скользнувшей по бедру, и тяжёлым взглядом, прожигающим кожу через платье. Валя увидела себя – точнее, своё тело – со стороны и не узнала. Там была не затянутый в серый костюм комок тревожной скромности, а нечто другое: живое, дерзкое, притягательное, настоящее. И это странное существо, что двигалось сейчас с такой свободой и наглостью, было ею. Было её продолжением, её беззвучным криком, который она всю жизнь пыталась задавить глухими стенами приличий.
Каждое прикосновение грузчиков, каждый их обожающий, жадный взгляд, каждое дрожащее касание становились ударами по её привычному миру. Взрывались границы – взрывались без предупреждения, как старые, истлевшие мосты, которые давно надо было снести, да всё не хватало духу.
Тела вокруг неё пахли потом, металлом, расплавленным желанием. Их дыхание било горячими струями, обволакивало её, не оставляя ни единого шанса спрятаться. И всё это Валентина ощущала в десятикратном размере: так, будто кто—то подключил её к сети высокого напряжения и каждая эмоция, каждое движение усиливалось, множилось, проходило сквозь неё раз за разом.
Внутри неё лопались узлы старых страхов. Молчаливые, серые, подавленные страхи, с которыми она жила всю жизнь – быть осмеянной, быть осуждённой, быть неправильной, быть не такой – трещали, словно сухие ветви под напором шквалистого ветра.
И на смену им приходила странная, необъяснимая свобода.
Страшная своей новизной, неправильная по меркам привычной жизни и неожиданная даже для самой себя, свобода наполнила её изнутри, разрывая старые страхи и заливая их волной неконтролируемого восторга.
Кляпа, с её дикой дерзостью, с её гротескной наготой, с её звериной естественностью, вывела наружу ту Валентину, которую сама Валя стыдилась признавать. Ту, что смотрела на жизнь не через замочную скважину приличий, а широко открытыми глазами, готовая хохотать, кричать, плакать и наслаждаться без разрешения, без инструкции, без плана на квартал.
Каждый стон, каждое сдавленное всхлипывание грузчиков, каждый влажный скрип тележки был не просто звуком: он становился гвоздём в гроб той старой, забитой, забитой Валентины, которой когда—то казалось, что счастье – это сидеть ровно и не привлекать внимания.
И когда кульминация накрыла их всех, когда тела вздрогнули в последнем беспорядочном аккорде, когда воздух окончательно стал густым, как патока, Валентина поняла: назад дороги нет.
