Одна пожилая дама с бигуди на голове и маской из огурцов едва не опрокинулась на пол, прижимая к груди таз с грязными простынями, а толстенький мужчина в халате цвета варёной свёклы, завидев беглецов, сделал попытку юркнуть за пластиковую пальму, но застрял в горшке и теперь выглядывал оттуда глазами потрясённого оленёнка.
Воздух вокруг наполнился паническим треском тапок, нервными всхлипами и мелкими визгами, словно всё санаторное отделение превратилось в арену для спектакля, в котором Валя и Павел исполняли партию обезумевших марионеток под аккомпанемент собственного ужаса и лязгающей на поворотах тележки для уборки.
Павел, задыхаясь и спотыкаясь через каждые три метра, героически прижимал к груди свой пакет, словно в нём хранился последний смысл жизни, спасительный план побега и личная гарантия от сумасшествия. Его лицо раскраснелось, рубашка прилипла к спине, но он не отпускал свою ношу, будто от этого зависело существование всей планеты.
Он судорожно оглядывался по сторонам, каждый раз натыкаясь на очередного свидетеля их позора: пожилая дама в халате с огурцами на лице отпрыгнула в сторону, прижимая к груди таз с бельём, будто защищаясь от разбойников; медсестра с тележкой йодистых компрессов попятилась, ловко уворачиваясь, как акробат в цирке ужасов; санитар, наткнувшись на них глазами полными первобытного ужаса, поспешно спрятался за пожарный щит и оттуда озирался, будто ожидал увидеть за ними целую банду вооружённых беглецов.
Павел, не переставая извиняться каждому встречному – дрожащими словами, взмахами пакета, виноватыми наклонами головы – продолжал своё отчаянное шествие сквозь всё усиливающееся безумие. Кляпа, естественно, не молчала. Она с восторгом в голосе комментировала каждый их манёвр:
– Хвост пистолетом, Валюша! Ноги крестиком! Мозги… ну хоть бы где—нибудь в кучке, родная! – И тут же, почти обиженно, добавляла: – Павел Игоревич, приношу свои глубочайшие извинения за это безумие! Обещаю компенсировать моральный ущерб золотой подпиской на лучшие психотерапевтические курсы Галактики!
В след им неслись гневные крики администраторши, которая с неожиданной для своего телосложения скоростью неслась за ними по коридору, высоко поднимая колени, словно маршируя на параде невидимого войска. Блокнот в её руке размахивался так активно, что казался готовым вот—вот взлететь, а её голос, с каждой секундой набирая обороты, разрывал тишину стен на отдельные дрожащие осколки.
Она вопила про грубое нарушение всех мыслимых и немыслимых правил санатория, про срочную депортацию, про необходимость немедленного вызова полиции. Лицо её пылало таким энтузиазмом, будто она была готова лично проводить задержание, составить пять протоколов и организовать пресс—конференцию для местных пенсионеров.
На одном из поворотов, где коридор раздваивался в два одинаково безнадёжных направления, Павел резко остановился, заставив Валентину споткнуться и едва не приложиться лбом об стену. Она, вцепившись в него, зашипела было что—то вроде "Что ты делаешь, побежали!", но Павел, с самым серьёзным видом, развернулся навстречу надвигающейся администраторше.
Подойдя к ней на два шага, он без лишних слов, с каменным выражением лица, вытащил из кармана аккуратно свернутую купюру, словно доставая нечто важное и секретное. Секунду поколебавшись, он медленно, с деликатной осторожностью, словно передавая ключ к спасению, протянул её администраторше, глядя ей в глаза так спокойно, что окружающий хаос будто бы на миг замер. В этом жесте было всё: усталость от абсурда, отчаянная попытка купить себе ещё несколько секунд тишины и последняя надежда на то, что здравый смысл, каким бы корявым он ни был, всё ещё существует в этом странном уголке вселенной.
На мгновение наступила тишина, в которой, казалось, замирало всё вокруг, словно сам воздух остановился в ожидании развязки. За этим коротким провалом времени последовала такая же острая пауза раздумий, когда участники нелепой сцены, каждый по—своему, пытались оценить ситуацию и решить, стоит ли продолжать этот фарс или притвориться мебелью. И именно в эту странную, хрупкую паузу случилось чудо: реальность, будто устав смеяться над ними, вдруг изменила курс и предоставила шанс на спасение.
Администраторша, недовольно бурча что—то про наглость молодых людей и падение нравов, незаметно спрятала деньги в карман халата. Лицо её разгладилось, как утюжком прошлись, голос стал удивительно мягким, а глаза засветились человечной теплотой.
– Произошло небольшое недоразумение, – вкрадчиво произнесла она, растягивая слова, словно стараясь смягчить их до состояния ватных подушек, одновременно мило улыбаясь, как старушка на празднике урожая. Сначала она кокетливо покачала головой, словно извиняясь за внезапное недоразумение, потом осмотрела Валентину и Павла с видом строгой, но добродушной учительницы, только что решившей простить провинившихся учеников.
