Он тихо хлопнул по кровати ладонью, приглашая Валентину сесть рядом, жестом в котором смешались надежда, неловкость и странная, нежная настойчивость. Валя посмотрела на это приглашение с долей осторожности, как кошка на подозрительно улыбающегося незнакомца, но медленно подошла и опустилась рядом, аккуратно, словно боялась продавить кровать до первого этажа вместе с обоими пассажирами.
Тишина обволокла их, тёплая, липкая, как мёд, оставленный на подоконнике под июльским солнцем. Валентина не знала, с чего начать разговор, и Павел, похоже, тоже. Они сидели так близко, что плечи едва не касались друг друга, но каждый вцепился в свою неловкость, как утопающий в спасательный круг.
Первой не выдержала Валя.
– Сегодня был… странный день, – выдохнула она, сама поражаясь, насколько неадекватно звучит это умаление.
Павел хмыкнул коротко, сдержанно, будто боялся, что любой громкий звук нарушит хрупкое равновесие между ними.
– Если бы кто—то утром сказал мне, что я буду бегать по санаторию с куском халата наперевес и прятать женщину в шкафу, я бы попросил этого человека перестать пить на завтрак, – негромко сказал он, усмехаясь уголком губ.
Валя улыбнулась, и её улыбка вышла настоящей, тёплой, без натяжки, словно наконец разрешили себе чуть—чуть радости среди безумия.
– Я думала, что не доживу до вечера, – тихо призналась она. – То полиция, то гадалки, то нападение санаторной администрации… – Она вздохнула, вспоминая собственные метания с мокрой зубной щёткой и расписанием массажей наперевес. – И всё время казалось, что сейчас проснусь… а потом поняла: не проснусь. Потому что я и есть кошмар. Во плоти. С тапочками.
Павел повернулся к ней чуть ближе, так, чтобы видеть её лицо. Его глаза были внимательными, мягкими, полными той редкой открытости, которую обычно прячут за дурацкими шутками и усталыми вздохами.
– Я тебя нашёл, – медленно сказал он. – Не потому, что хотел выяснить, в каком санатории самая вкусная перловка… – Он усмехнулся своей же шутке, но голос дрогнул, стал более серьёзным. – Я тебя искал, потому что… потому что не мог больше без тебя.
Валентина застыла. Где—то в глубине её души что—то мягко оборвалось, словно порвалась старая нитка, на которой годами держались все её страхи и комплексы.
Павел опустил взгляд, чуть покраснел, как мальчишка, пойманный на краже яблок, и неуверенно продолжил:
– Я, наверное, выгляжу сейчас полным идиотом. Прости. Но я не мог сидеть и ждать. Я звонил всем, кто хоть что—то мог знать. Я ехал сюда, не зная, где тебя искать. Я просто… ехал.
Он замолчал, растерянно теребя край одеяла. Валя, едва дыша, смотрела на его пальцы – сильные, тёплые, живые. И вдруг почувствовала, как эти самые пальцы осторожно, с затаённой робостью коснулись её руки.
Поглаживание было лёгким, почти невесомым, будто Павел боялся напугать её одним прикосновением. Он проводил подушечками пальцев по её костяшкам, словно изучал каждый изгиб, запоминал каждую линию, боясь упустить этот миг.
– Я не хочу тебя терять, – прошептал он, не поднимая глаз.
Тишина между ними стала настолько плотной, что её можно было бы нарезать ломтями и подавать в качестве десерта в лучших ресторанах абсурда.
Валя с трудом сглотнула комок, застрявший в горле, и, не зная, что сказать, просто сжала его руку в ответ. Медленно, нерешительно, будто боялась, что малейшее движение разрушит эту хрупкую реальность.
Её сердце билось в груди быстро, неровно, словно испуганная птица. Тело казалось одновременно чужим и своим: каждая клеточка жила в этом моменте, впитывая его, как высохшая земля пьёт первый дождь.
Павел наконец поднял взгляд, и Валя утонула в этих глазах – тёплых, чуть уставших, полных такой боли, нежности и надежды, что в груди у неё что—то болезненно сжалось.
Он медленно наклонился к ней, давая ей время отступить, отвернуться, засмеяться, сделать вид, что это всё шутка. Но Валентина не сделала ничего из этого. Она только чуть сильнее сжала его руку, словно шёпотом говоря: "Я здесь. Я не убегу".
И в этот момент между ними возникло что—то такое, что невозможно было описать словами – что—то трепетное, настоящее, бесконечно важное. Что—то, ради чего стоило пройти через весь этот хаос, через беготню по коридорам, через шкафы, гадалок, полицию и собственные страхи.
Они сидели рядом, едва касаясь друг друга, молча, но в этой тишине звучало больше слов, чем способны уместить самые красивые книги на свете.
Павел слегка наклонился вперёд, губами едва—едва коснувшись её виска, и в этом прикосновении было столько нежности, столько осторожного счастья, что Валентина, не сдержавшись, закрыла глаза, позволив себе впервые за долгое время просто быть.
Павел тихо задержал дыхание, словно боялся испугать хрупкий, дрожащий момент между ними, и чуть наклонился вперёд, держа руку Валентины в своей, легко, без принуждения, с такой бережной осторожностью, будто в его ладонях оказался редкий цветок, способный увянуть от одного неосторожного взгляда.
