Они медленно шли по коридору, проваливаясь в тёплую, почти уютную тишину, нарушаемую только далёкими отголосками санаторной жизни: где—то хлопала дверь в процедурный кабинет, где—то ругался через стенку старичок, забывший, где оставил трость. Но всё это звучало фоном – неважным, неопасным, почти домашним.
И в этой сумасшедшей атмосфере, среди халатов, истеричных администраторов и межгалактических угроз, Валентина впервые за долгое время почувствовала себя не одинокой единицей в бою против всего мира, а частью какого—то странного, смешного, слегка мятого, но всё—таки настоящего союза двух сумасшедших, которые каким—то чудом нашли друг друга в этом бардаке.
В голове мелькнула мысль: если это и есть безумие, то, может быть, оно не так уж и плохо.
Так они, слегка спотыкаясь, переглядываясь и еле сдерживая идиотские улыбки, доковыляли до номера Павла – своего временного укрытия от всего происходящего.
После самого бестолкового дня в истории Вселенной, когда в её жизни случились паника, позор, сумасшествие и пара приступов внезапной идиотии, Валентина ввалилась в номер Павла с тем видом, с каким обычно входят в морг по ошибке. Комната встретила её запахом сырости, химозы средств для уборки и лёгкого человеческого отчаяния. В другое время Валя бы брезгливо поёжилась, но сейчас ей казалось, что это – аромат свободы. Наконец—то ни за ней, ни за её несчастной психикой никто не гонится с шваброй и реанимационными процедурами.
Павел, старательно изображая невозмутимость, прикрыл за ними дверь и зачем—то дважды повернул ключ, будто хотел запереть снаружи всю свою прошлую жизнь. Пакет с вещами он поставил на стол так аккуратно, словно там лежала чья—то печень в банке для пересадки. Ладони его потёрлись друг о друга с таким старанием, что, казалось, он пытается добыть огонь методом трения, чтобы поджечь если не номер, то хотя бы собственную совесть.
Валя стояла посреди этой унылой, полуживой комнаты, как потерянный чемодан без ручки, и впервые за долгое время чувствовала, что наконец—то добралась домой. Облезлые стены, потрескавшаяся линолевая дорожка, люстра, свисающая под таким углом, будто её били чем—то тяжёлым за неправильные ответы – всё это внезапно наполнило её душу нежностью, граничащей с клинической стадией слабоумия.
Павел неловко переминался с ноги на ногу, как школьник, вызванный к доске объяснить смысл жизни в трёх предложениях. Его глаза бегали по комнате: от облупленного шкафа к кровати, от кровати – к единственной тумбочке, на которой покоился почтенный слой пыли с возможными спорами чумы. Валя поймала его взгляд и чуть дернула уголком губ, будто намекая: «Расслабься, герой. Я уже пережила похищение инопланетным разумом. Стены с плесенью меня не добьют».
Пакет на столе вдруг жалобно зашуршал, словно пытаясь сбежать. Павел бросил на него взгляд с выражением безмолвной угрозы, которой обычно матерят тостеры, отказавшиеся жарить хлеб. Потом шумно сглотнул, словно прокручивая в голове план побега. Увы, номер был тесным, как совесть чиновника: два шага – и ты уже снова на улице, в полной боевой готовности к аресту за аморальное поведение.
Молчание повисло между ними густое, как простокваша в столовке пятого разлива. Оно набирало в себе глупость, трепет, безнадёжную нежность и что—то ещё неприличное, что стояло бы упомянуть, но лучше не надо.
Павел наконец решился и сделал полушаг вперёд, скорее поскользнувшись, чем ступив. В процессе он зацепил носком старый тапок, забытый прежним постояльцем, и с достоинством, достойным шведского короля, попытался сделать вид, что так и было задумано.
Валя продолжала смотреть на него, не в силах понять: обнять его, придушить или начать истерически хохотать. Лицо Павла стремительно становилось багровым, как учебник "ОБЖ" после пожара. Он безуспешно пытался подобрать слова, но рот предательски хлопал вхолостую, как дохлая рыба на берегу.
Сквозь тонкие стены проскользнул шорох тапок: где—то неподалёку Нинель Павловна в очередной раз пыталась догнать ускользающий смысл жизни, виляя своими потрепанными шлёпанцами по коридору. Звук её поступи был сродни барабанной дроби обречённого отряда, что придавал моменту особую торжественность.
Павел снова потер руки. Валентина мысленно отметила, что, если он ещё хоть раз их потрёт, в комнате вспыхнет пожар от трения. Она чуть приблизилась, что дало Павлу повод в панике сделать шаг назад и упереться пяткой в трухлявую ножку кровати. Кровать возмущённо скрипнула, словно кричала на своём кроватьем языке: «Не трогайте меня, я уже пенсионерка!»
Её напугала не угроза обрушения мебели, а то странное чувство, которое подступило вместе с этим нескладным моментом: что всё, что было до этой комнаты – безумие, страхи, космическая полиция, странные планы инопланетян – вдруг обесценилось перед тем, как он стоял тут перед ней, глупый, добрый и до нелепости настоящий.
