Её губы дрожали, но не от страха – от нарастающего чувства, от тепла, расползающегося по венам, от счастья, которое было таким хрупким, что хотелось беречь каждую секунду. Она ответила ему, сначала неловко, чуть неуверенно, как ребёнок, делающий первый шаг, но с каждой секундой становясь смелее, позволив себе довериться этому ощущению.
Павел не торопился. Его руки двигались медленно, как бы спрашивая разрешения на каждый новый сантиметр пути, как бы подтверждая, что здесь нет спешки, нет требований, только бесконечное уважение к её телу, к её страхам, к её праву в любой момент сказать «нет».
Валя чувствовала, как её собственное тело сначала отзывается осторожно, почти робко, а затем всё сильнее, всё увереннее тянется к нему, разгораясь изнутри тихим, ровным огнём, который не сжигает, а греет.
Павел прижал её к себе чуть крепче, и она, не задумываясь, положила ладони ему на грудь, ощутив под ними стук его сердца – ровный, сильный, надёжный, такой, каким она всегда мечтала чувствовать себя рядом с кем—то. Она не понимала, как до этого жила без этого ощущения – ощущения, что кто—то держит тебя так, словно в этом вся суть мира.
Их поцелуи становились глубже, но не теряли нежности – наоборот, с каждым новым прикосновением между ними нарастала не страсть в грубом её понимании, а тихая, почти торжественная радость от того, что можно быть рядом, можно дышать одним воздухом, можно раствориться друг в друге без страха быть отвергнутой или сломанной.
Валентина прижалась к нему, пряча лицо у него на шее, вдыхая его запах – смесь дешёвого мыла, старой ткани футболки и чего—то неуловимого, своего, родного. Павел обнял её крепче, и его руки были именно такими, какими она всегда представляла себе объятия счастья: надёжными, тёплыми, бесконечно бережными.
И в эту минуту Валя впервые за всю свою запутанную жизнь не думала ни о Кляпе, ни о миссии, ни о страхах, ни о том, что будет завтра. Было только здесь и сейчас. Была только она – живая, любимая, нужная – и он, тот, кто увидел её, не испугался и остался.
Их тела, ещё недавно напряжённые и скованные, теперь двигались в каком—то странном, естественном танце, где не было правильных или неправильных шагов, где было только одно правило: слушать друг друга сердцем.
И в этом танце, в этом медленном, тёплом приближении, в этом безмолвном обещании жить, не убегая и не прячась, Валентина наконец позволила себе верить.
Их тела, разогретые теплом взаимных прикосновений, словно сами искали способ быть ближе, теснее, слиться в одном дыхании, в одном движении, где нет границ между "я" и "ты". Павел медленно отстранился, чтобы посмотреть на Валентину, а в этом взгляде было столько света, столько почти мальчишеского трепета и одновременно бесконечного восхищения, что у Вали закружилась голова, будто она стояла на краю высокой скалы и смотрела вниз, не боясь упасть.
Он протянул руку к вороту её одежды, осторожно, как человек, впервые касающийся тонкого стекла, на котором написано "не дышать". Его пальцы медленно прошли по пуговицам, как будто каждая из них была загадкой, которую нужно решить с любовью и терпением. Валя замерла, позволив ему действовать, чувствуя, как с каждым неторопливым движением с неё снимается не только ткань, но и страх, и защита, и все те слоистые панцири, что долгие годы отделяли её от мира.
Когда пуговицы поддались, а ткань лёгким жестом была отведена в сторону, Павел не бросился дальше, не сорвался в торопливость, он смотрел на неё так, как смотрят на открывшееся окно в весенний сад – с благодарностью, с благоговением, с лёгкой неуверенностью человека, которому доверили что—то невероятно ценное.
Валя почувствовала, как её собственные пальцы, дрожащие, но решительные, начинают отвечать ему: медленно, тщательно, словно боясь навредить, она расстёгивала пуговицы на его рубашке, ощущая под ними тепло живой кожи, чувствовала биение жизни в каждом его движении, в каждом замирании его дыхания.
Одежда сползала с их тел, как забытая тяжесть, как лишние слова, которые уже не нужны. С каждым новым открытым участком кожи между ними становилось всё меньше воздуха и всё больше трепета – того самого, который нельзя выдумать или сыграть, который рождается только тогда, когда доверие становится абсолютным.
Павел склонился к её плечу, коснулся его губами – не требовательно, не властно, а так, словно клялся на этом прикосновении хранить её тепло до конца своих дней. Валентина закрыла глаза, позволяя себе раствориться в этом ощущении, в этом мягком, медленном растворении одного тела в другом без борьбы, без принуждения, без страха.
Её пальцы сами нашли путь вдоль его спины, вдоль линии ключиц, вдоль изгибов плеч, чувствуя под кожей напряжение и одновременно невероятную, трепетную нежность, которую Павел старательно прятал, как мальчишка прячет первый подаренный цветок.
