Валя почувствовала это странное напряжение всей кожей, всем сердцем, но, устав от борьбы, от анализа, от бесконечной войны с самой собой, позволила себе не допытываться. Она только легонько коснулась его щеки тыльной стороной ладони, показывая, что верит ему, даже если он не готов сказать всего.
Павел опустил взгляд, вздохнул так тяжело, что Валентина почувствовала это всем телом, и снова притянул её к себе.
– Завтра, – прошептал он, прижимая губы к её макушке, – завтра мы всё придумаем. Обязательно. Мы решим всё, Валя. Всё, что только можно. Ты больше не одна. Я не позволю им забрать тебя. Никому. Никогда.
Она закрыла глаза, позволяя этим словам окутать её, словно невидимой вуалью. Позволила себе поверить – впервые за много месяцев – что завтра действительно может быть светлым. Что они будут вместе не потому, что так нужно, а потому что так правильно.
Валя медленно провела пальцами по его плечу, по его шее, чувствуя, как его дыхание стало ровнее, как его тело расслабилось, словно в этой простой близости, в этих шепотах и касаниях, он тоже находил спасение от собственной безысходности.
– Ты правда веришь, что всё можно решить? – спросила она шёпотом, едва касаясь губами его кожи.
Павел засмеялся тихо, почти беззвучно, и его грудь вздрогнула под её ладонью.
– Нет, – признался он честно. – Я не всегда верю. Иногда я просто знаю, что ради кого—то стоит пытаться. Даже если кажется, что всё уже проиграно.
Его голос был тёплым, уверенным, без фальши, и от этого внутри у Валентины что—то снова надломилось, но уже не от боли, а от странного, пронзительного счастья.
Они долго лежали так, впитывая тепло друг друга, обмениваясь короткими, бессмысленными фразами о жизни, о мелочах, о том, как странно пахнет в санатории постельное бельё и как весело утром выглядел старичок в зелёных тапочках.
Каждое их слово было как камешек в основании нового мира, который они начинали строить вместе: не торопясь, не спеша, зная, что времени у них достаточно.
И пусть над их головами нависала угроза, пусть мир за стенами комнаты мог обрушиться в любую секунду – здесь, в этой простой, тёплой полутьме, они были в безопасности. Впервые за долгое, слишком долгое время.
Тепло его тела, равномерный ритм его дыхания и надёжный, чуть тяжеловатый обхват руки вокруг её талии медленно укачивали Валентину в какое—то странное, сладкое забытьё, где уже не существовало ни угроз, ни страха, ни бегства.
Всё её естество тянулось к этому новому ощущению безопасности, как пересохшая земля впитывает первый тёплый дождь после долгой засухи. Пальцы машинально перебирали складки простыни, дыхание становилось медленным, глубоким, тело начинало растворяться в том самом состоянии, которое можно было бы назвать счастьем, если бы кто—то попросил её дать этому имя.
Она уже почти уснула, когда внутри, в самой глубине сознания, раздался резкий, обжигающий, будто плетью хлестнувший голос Кляпы.
– Внимание. Проблема, – отчеканила Кляпа сухо, без своих привычных ехидных интонаций, без шуточек и растянутых глупостей.
От этого голоса Валю словно окатили ледяной водой: тело инстинктивно напряглось, дыхание перехватило, сердце болезненно дернулось где—то под рёбрами, словно желая вырваться и унести её подальше от невидимой угрозы. Она резко открыла глаза, резко вдохнула, вцепившись пальцами в простыню так, что та жалобно зашуршала под её рукой.
В комнате всё оставалось прежним – полумрак, тепло постели, тяжёлое, чуть прерывистое дыхание Павла у неё над ухом. Всё выглядело так же спокойно, как и минуту назад. Но ощущение, что что—то не так, что что—то надвигается, было настолько сильным, что казалось – если сейчас прислушаться повнимательнее, можно будет услышать приближение беды в шорохах старого ковра или в едва уловимом потрескивании стены.
– Кляпа? – мысленно позвала Валя, не осмеливаясь даже пошевелиться.
Ответ был мгновенным, почти нервным.
– Всё плохо, – коротко отозвалась Кляпа, и в этих двух словах звучала не та лёгкая, раздражающая Валю на протяжении месяцев ирония, а тяжёлая, затаённая тревога, от которой по коже пробежали мурашки.
– Что случилось? – Валентина мысленно спрашивала, почти умоляя, чувствуя, как внутри неё нарастает липкий страх, тот самый, знакомый ей ещё с тех времён, когда Кляпа впервые появилась и навсегда изменила её жизнь.
Кляпа молчала несколько секунд, и это молчание было куда страшнее любых слов.
Наконец, напряжённо, хрипловато, словно выдавливая из себя ответ, она произнесла:
– Что—то движется к нам. Очень быстро. И уже очень близко. Я не могу понять, что именно, но это… это плохо, Валя. Очень плохо.
Эти слова обрушились на сознание Валентины тяжёлым грузом, ломая ту хрупкую оболочку спокойствия, которую она так отчаянно строила вместе с Павлом всего несколько минут назад. Тёплая реальность, где было место только для них двоих, начала трещать по швам, впуская в себя холод и страх.
Она подняла глаза на Павла.
