Она потянулась к туфлям, напялив одну, потом другую, путая левую с правой, потому что в голове всё ещё звенело. Пальто она натянула на себя как могла – один рукав остался вывернутым, подкладка цеплялась за ремень. Пуговицы застегнулись не туда: одна прошла мимо петли, другая встала по диагонали, как символ сломанной геометрии. Волосы, слипшиеся от пота, облепили виски. В отражении металлического шкафа она увидела себя: перекрученная, помятая, с глазами, в которых отражался не ужас, а пустое послевкусие после чего—то слишком большого и слишком чужого. Как женщина, прошедшая через что—то интимное, но без права на возвращение.
– Всё, – пробормотала она. – Всё. Я иду.
Дежурный моргнул. Хотел что—то сказать, но губы не слушались. Лицо у него было как у человека, которому показали архив с его стыдом.
Валя не обернулась. Дверь за её спиной издала скрип – протяжный, неловкий, как занавес, не вовремя опустившийся в школьной постановке. Коридор оказался пуст, будто вымерший после пожарной тревоги. Свет над головой чуть мигал, то ли от старой проводки, то ли от драматургии происходящего. Она шла вперёд медленно, как по тёплой воде – не от лени, а потому что каждое движение отзывалось в теле, будто кто—то вшил в неё замедление. Пальцы подрагивали, не от холода – от нервной отдачи. А воздух был липким и тёплым, как от старого фена, оставленного в розетке без присмотра.
У входа она споткнулась. Зацепилась пальцем за порог. Не упала. Просто выпрямилась и вышла.
На улице пахло пылью, влажным бетоном и свободой. Но это была свобода с привкусом дешёвого скотча, которым обматывают багаж в аэропорту. Валя вдохнула. Медленно. Потом выдохнула. И пошла. Потом побежала. Потом почти понеслась – нелепо, неровно, как школьница, сбежавшая с контрольной, но запутавшаяся в колготках.
А в это время, за её спиной, в помещении остался сержант.
Он сидел. Не двигался. Только глаза – широко раскрытые – пытались осознать, где он, кто он, и что теперь с этим делать. Брюки валялись на полу. Молния сверкала. Он откинулся на спинку кресла и медленно, очень медленно закрыл глаза.
Дверь открылась. Щёлкнула. В помещение вошёл высокий мужчина в форме – крепкий, с бляхой, папкой и выражением лица: «если сейчас кто—то не объяснит, я сам всё объясню через отчёт». Он замер в проёме.
Он бросил взгляд на сержанта – на весь его жалкий, обескураженный вид, на лицо, в котором отражалось не то раскаяние, не то ступор, и на брюки, беспомощно лежащие у ботинок, как молчаливый компромат.
Он не сразу нашёл, что сказать. Взгляд его прошёлся от штанов до потолка, потом снова вниз. Секунда. Другая. Лицо становилось всё более угрюмым.
– Вы что тут за бордель устроили, сержант?! – взорвался он наконец, с таким напором, что стоящий у стены кулер задрожал.
Сержант вздрогнул, попытался что—то объяснить, но слова застряли в горле. Он дёрнулся, привстал, начал натягивать брюки, но те тут же соскользнули обратно к щиколоткам. Он тяжело осел обратно в кресло, задыхаясь от смущения, затем вновь вскочил, подтягивая ткань – и снова всё повторилось: пуговица не застёгивалась, ремень запутался, а сам он напоминал то ли пингвина, то ли электрика на обрыве. После третьей попытки он просто застыл, с полузастёгнутым мундиром, в отчаянной позе человека, который хочет раствориться в воздухе…
Валя вернулась домой как человек, которого вытащили из грязной воды, отжали на отбойном молотке и забыли повесить сушиться. Замок на входной двери прокручивался медленнее обычного, будто тоже не хотел её пускать. Она не снимала обувь, не доставала ключи из сумки – просто ткнулась лбом в косяк и минуту стояла так, придавленная и хрупкая, как недошитая кукла.
В прихожей пахло пледом, пылью и давно не выносившимся мусором. Мир снова стал тесным, предсказуемым, хоть и слегка затхлым. Кляпа молчала. Молчание это было глухое, не как пауза перед фразой – как тишина, когда кто—то явно задумал что—то коварное.
Валя дошла до ванной, на автопилоте включила воду и долго мыла руки. Потом лицо. Потом снова руки. Пена сбивалась в пузырьки, как будто стеснялась участвовать в очищении. Мыло выскальзывало, зеркало запотело, и Валентина впервые за день почувствовала себя не просто грязной, а какой—то концептуально запятнанной.
Сняв платье, она бросила его в ванну и посмотрела на собственное отражение, не узнавая: лицо серое, глаза расширенные, волосы слиплись прядями, которые будто хотели сбежать первыми. Она поежилась, накинула халат и медленно пошла в комнату, цепляя край шкафа плечом.
На полке рядом с кроватью лежала старая пижама, с застиранным принтом и растянутыми коленками. Её Валентина берегла на случай простуды или апокалипсиса. Кажется, настал именно тот момент, когда она подошла по всем параметрам.
