Напросившийся Горыня сидел в стороне. Вот он наверняка знал больше остальных, но притворялся немым. Любопытно, кому служил? Лихославу? Пугачу? Совету? Ай, все равно что вилами по воде водить!
Зденка слушала гусляра, что ловко перебирал струны и рассказывал о том, как славно пируют достойные из достойнейших в Ирье у Перуна и как лихи враги, которых бить – не перебить. Рать против тьмы[50], что неслась роем сизых туч на отблеск стали. В песне витязи оборачивались зверями, ветрами, а молодицы, ждущие их в далеких и теплых теремах, – плачущей землей. Старый сказ. Его можно услышать и от кощунов.
Зденка поморщилась. Глупость какая – складно описывать битвы, говорить о них хорошо и добро, хотя чего там хорошего, в вывернутых наружу кишках, телах и охрипших от криков голосах? Кроваво, грязно, страшно. Хотя народ как-то надо было вдохновлять, иначе согнется пополам и помрет от тоски и боли.
– Так а куда они собирались-то? – не сдавался воевода, надеясь хоть что-то узнать у Дербника. – Может, чародей говорил чего?
– Ничего он не говорил! – зло крикнул Дербник. – А собирались они к вам же, пить да пировать! Больше ничего не знаю!
Срывался, ой как срывался. Оно и понятно: сердце-то у него не на месте. Зденка горько усмехнулась и отпила кваса. Сам виноват. Мог бы сблизиться с Марьей еще в Сварожином Яру. Даже у нее, противной и злой, это получилось. К собственному сожалению.
«Вот сиди теперь да думай, куда она подевалась», – она качнула головой.
Как бы Дербник бед не натворил. Если у Зденки душа отплясывала в пятках, то чего уж говорить о нем?
«Ай, боги с ними, найдутся! И этот, с бревном заместо головы, не пропадет! – попыталась себя успокоить. – А квасок славный, закусь бы к нему…»
Зденка вздохнула и с горя выпила целую кружку. Хмель вдарил в голову. Вот уже и песни гусляра не казались гадкими, наоборот – веселили. Заклокотал внутри огонь, а мысли – все о том же, о плясках и постели. А что, пропадать теперь из-за глупости Дербника? Она ведь тоже девка хоть куда, даром что коса коротка и заплетена наспех.
– Ну а ты чего скажешь? – снова обратился к ней воевода, тряся густой рыжей бородой.
– Откуда мне знать, что на уме у вашего чародея? – выкрикнула Зденка. – Да и стали бы они с княжной делиться думами с
Она произнесла это громко, так, чтобы Дербник услышал сквозь песню и гомон. Да, пусть чувствует и понимает, что он для Марьи никто, и посмотрит княжна в его сторону лишь затем, чтобы попросить или приказать.
– Уж если и толковала с кем, – продолжала Зденка, – так с Сытником или боярами. Вот их-то и спрашивай, а мы чего? – она пожала плечами и краем глаза глянула на Дербника. О, Мокошь-матерь, как же его отравили эти слова, аж лицо перекосило!
Воевода нахмурился и отвернулся, чтобы посоветоваться. Зденка ухмыльнулась. Злорадство вскружило ей голову. Так хотелось прошептать на ухо Соколу про Марью, надумать, мол, говорила мне княжна, пока в бане были, что собирается связать себя с чародеем покрепче, а если не сложится – отдать себя боярскому сыну, богатому, с огромным родом, что вел свое начало от славных гридей да купцов.
Но Дербник и без того сходил с ума. Не выдержав, он швырнул пустую кружку в пол и выдал:
– Знаешь что, воеводо? Я найду их обоих! Хоть за пазухой Хорса или в паучьих лапах Мораны! Найду – и верну, вот!
Вот ведь бревноголовый! Зденка скрипнула зубами и с трудом сдержалась от колкого ответа. Где ты, глупец, их найдешь? Чародей-то волком ускакал, наверняка к лесу или за Калинов мост. Да и зачем? Вдруг сами явятся через день-другой.
– Я найду их, – повторял Дербник. – Найду, вот увидишь!
«Ага, все увидят, да только не княжну и чародея, а твою глупость», – скривилась Зденка.
Она была уверена, что все решится само: завтра хмель выветрится из голов и Марья появится, отругает за поднятый шум и накажет собираться в Гданец. А не завтра, так через седмицу. Не могла же княжна убежать невесть куда, не оставив письма или предупреждения.
Пир закипал. Мед, хмель и гомон лились рекой, что переливалась золотистым и червонным. Румяные девки окружали выживших, расспрашивали о битвах и вестях из дальних деревень. В свете лучин плясали бусины, выглядывая из цветастых вышивок на верхних рубахах. Принарядились, надо же.
Многие из хортынских мужиков померли от неведомой хвори, но некоторым удалось выжить. Почему – кто знает! Может, помогли обереги, заговоры, молодецкая сила или что-то еще. Смерть обошла стороной младших, совсем еще мальчишек, и за это стоило ее поблагодарить.
Какая-то дева-краса попыталась расшевелить и Дербника, да не вышло: мысли его были далеко. Зденка смотрела в его затуманенные очи и вздыхала.
– А ты, – он развернулся, – чего глядишь? Ты ведь так и не сказала мне правду. Протащилась следом через все княжество – и что получила-то?
– Да, – осклабилась Зденка. – Глупая затея, сама вижу. Сидела бы себе в птичнике, слушалась Пугача, но нет! Волновалась, тьфу! За тебя переживала, веришь ли?
Дербник стушевался. Неужели понял, что она не врала все это время?
