— Я с настроением писал! — набычился Шапилов. — Ей-богу!
И столько в его голосе было горечи, что Нечай умягчился.
— Ну-ка, дай, — он бережно принял из рук подьячего красиво заполненные листы. — Почерк у тебя и впрямь хоть куда, — ему вспомнились старательные переписи Кирилки. — Любо посмотреть. Теперь вижу, что с настроением. В одном не добрал, тако в другом превзошел. А потому вписывай, что сказано, в пустые места, отсылай грамоту спешной гоньбой сургутскому воеводе. Как сделаешь, Тояном займись. Изъявил он желание взойти на Ивана Великого. Государь ему на то благоволение дал. Вот и устрой! Это тебе в награду за твои старания будет. Заодно и сам на Москву оттуда глянешь. Небось не приходилось?
— Врать не буду, Нечай Федорович. Не привел бог.
— И меня не привел, — признался Нечай. — А теперь ноги не те… Там, сказывают, триста с лишком ступеней. Не каждый осилит.
— Я на ноги не жалуюсь, — похвалился Шапилов. — Лишь бы сибирец добрался.
— Не зарекайся, Алешка, ой не зарекайся. Сдается мне, он человек хожалый, хоть и князец, — Нечай вдруг рассмеялся. — А ты засиделся маленько, в телеса пошел. Или прошибаюсь?
Шапилов подобрал начавший вылезать из кафтана живот, приосанился, но потом жадно хлебнул воздух:
— Како не засидишься тут, Нечай Федорович?! Перо бежит, а сам-то сидишь.
Ему хотелось поговорить еще, да Нечай спохватился:
— Мы с тобой, как тот мужик: пошел проведать, да остался обедать. Ступай, пожалуй. Нынче же скажись стряпчему Вельяминову. Вместе на колокольню полезете. А Тевку Аблина наверх не бери. У него с грудью плохо. Возьми Тоянова толмача. И пономаря знающего возьми, дабы разъяснения нужные давал. Уразумел?
— Всё сделаю, как сказано, Нечай Федорович.
— Да уж сделай, не сочти за труд.
Шапилов подождал, не скажет ли он еще чего.
Нечай не сказал. Но едва подъячий пошел к двери, заговорил вслед, будто и не заканчивал разговора:
— А после будет вам с Андрюшкой новая задачка. Из Москвы в Сургут много не пригонишь. Сукна, платья, бумагу писчую, казну денежную, толокна — это само собой. А хлеба в казенных амбарах нет, сами знаете…
— Вестимо, — поддакнул Шапилов, возвращаясь на прежнее место.
— Придется его попутно в оброчных волостях сыскивать, — объяснил Нечай. — Вот и прикиньте для начала, где, сколько и каким изворотом. С людьми проще. Но тут по-хозяйски раскинуть надо. Очень уж накладно будет — всех на Москве прибирать. Иное дело — начальных людей. Пускай идут налегке хотя бы до Сольвычегодска. На этом мы много денежной и хлебной казны сбережем. А Максиму да Никите Строгановым отписать государевым именем: дайте по стольку-то людей со своих солеварен. Отказать не посмеют, понеже без спросу у себя царских ослушников держат. Есть среди них добрые мастера-плотники, судостройщики и другие надобные для похода люди. И в казаки охотники найдутся. Каждый рад будет из соляной ямы на свет божий выбраться, да еще с государевым жалованием и подмогой.
— Это уж точно, — кивнул Шапилов. — Всем польза.
— Другое приборное место клади в Верхотурье. Судостроев из тамошней плотничьей слободы набрать! Мы туда по прошлому году сколько людей посылали?
— Восемьдесят.
— Ну вот. Взять по десятку с главной верфи, что при Меркушиной деревне кочи делает, да с плотбища у Ямышева Юрта, что на дощаниках робит.
— Не ладится на Меркушиной плотничья слобода. Хорошие мастера от повинностей посулами откупаются. А воеводы вместо них служилых, да посадских, да гулящих людей ставят, а то и крестьян с ямщиками. Избаловались совсем.
— Пошто так?
— За государев коч плотники получают двадцать пять рублев, а тамошние торговщики платят против этого и по пятьдесят и по шестьдесят. Вот им и проще посул воеводам дать, да в выгоде после этого остаться.
— Ничего. Мы их наладим. Есть там и наши уставщики. Назар Заев и Афонасий Назаров. Вот и возложить на них строгий прибор. А воеводам указную грамоту дать. Ежели не исполнят всё по чести, с них неустойку взыскать. Враз забегают.
— Я тако ж думаю, Нечай Федорович.
— Остальное раскинем на Тоболеск, Тюмень и Березов. Сочтите хорошенько, сколь мы у них можем взять к Томи свинцу, ядер, зелья, пищалей, сколь пушкарей, казаков, стрельцов. Мало будет, урядим в помощь юртовских татар и белогорских остяков. Тако я вкратце размыслил, Алешка. А теперь ты думай. Днем думай, ночью думай, когда будешь с Тояном над бескрайней Москвой стоять, тако ж думай. Там самое подходящее для этого место!
От этих слову Шапилова душа дрогнула. Никогда прежде второй дьяк не говорил с ним так доверительно. Всегда на удалении держал: задаст работу и будь здоров. А тут приоткрылся.
Странный он какой-то нынче, непонятный. Давеча про птаху без крыльев упомнил… Глядит строго, а в глазах ласка. Вот бы всегда такой был.