— Порося! — без промедления откликнулся тот.
— А ваше слово какое будет? — в уверенности, что и другие казаки от десятника своего легко отступятся, глянул на них Поступинский.
— Как есть порося! — радостно подтвердил Фотьбойка Астраханцев.
Остальные недобро промолчали.
Всяк понимал, что Батошков зарвался, но это у него с превеликого упоя. Вот и взял бы обозный голова ушат ледяной воды да выплеснул Гришке в красноглазую харю. Или на снег продышаться выгнал. Или что иное сотворил. А то на тебе — поставил вдруг на его место сумасброда Куркина, шишголь перекатную. Еще и подбил поросем Батошкова объявить, а вместе с ним всю казацкую братию. Литвин он и есть литвин, хоть и новокрещеный. К Москве пристроился, а в душе при своем литвинстве так и остался. Его народ тоже не без грехов живет, но посмей-ка русиянин хоть на один из них указать, враз все ливонские люди оскорбленными себя примнят. Вот и остерегайся. Особо когда в службе под иноземцем ходишь. Он тебя подденет, а ты не моги. Ты с ним готов сжиться, а он с тобой не желает.
Молчание затянулось.
— Значит, согласны! — заключил Поступинский. — Тогда условимся: я здесь сей час не был, этой скотни не видел, А завтра ждите с утра. Досмотр буду делать строгий, — и пошутил на прощанье: — Хоть тут у вас и Балчуг[117], а чтоб ни один у меня не зататарился!
— Сам ты свинья! — прорезался наконец занемевший от постыдного разжалования Гриша Батошков. — И ты и твой подзадок Куркин. Татар срамотишь, а сам хуже татарина! — в сердцах он пнул босой ногой лавку и тотчас взвился от боли: — Ох ты, екла-мокла!
— Что? Где? — подхватилась от его вопля растелешенная баба. Свистулька выскочила у нее изо рта, а будто и не выскакивала. Тонкий свист тек из нее, прибулькивая. — Ой мамочки! Это ты, Гришутка?
— Я, я! — подтвердил Батошков. — А этот фирс — наш обозный голова. Вот ему! — он сунул в нос Поступинскому смачно сложенную дулю, потом вышагнул за порог и припер дверь снаружи жердями. — До завтрева придется маленько погодить, вашец. Охолонь!
— Хватай его! — переменился в лице обозный голова. — Живо!
Куркин саданул плечом дверь, но она устояла. Тогда набежал на нее Фотьбойка Астраханцев. И снова без успеха.
— Вместе надо! — подосадовал Поступинский. — А ну ломите!
Куркин и Астраханцев стали рядом, примерялись, но высадить дверь им не дала подхватившаяся с полатей баба. Она подскочила к притвору да и закрыла его своим грузным расквашенным телом:
— Не пущу, соколики! Хоть что делайте, не пущу!.. Прячься, Гришутка!
— Пустишь, корова! — подступил к ней Куземка Куркин. — Лучше добром отойди, не то врежу!
— Нашел с кем воевать, — презрительно бросил кто-то из казаков.
— Не тронь бабу! — с угрозою предупредил другой. — Тебе Батошкова велено ловить, его и лови. А на нее не замахивайся.
— Как же-ть я его поймаю, коли она тут выперлась?
— А это не нашего ума дело. Исхитрись!
— Чай, она не в твоем десятке, — заухмылялись ободренные таким поворотом казаки.
— Ему надо быть Петуховым, а он в Куркиных застрял.
— Куркины тоже десятниками бывают.
— Ха-ха! Бывают!
Это уже выпад в сторону обозного головы.
— Вот пусть Куркин и прибирается к завтрему, — совсем осмелел голубоглазый парень с желтым от конопушек лицом. — А нам велено Батошкова ловить. Авось к утру и словим. Собирайтесь, ребяты!
— Гиль подымаешь? — коршуном обернулся к нему Поступинский. — А ну, назовись!
— Ивашка Захаркин сын Згибнев! — притворно выпучился дерзец. — Конный казак третьего десятка!
— В темную его!
— И меня с ним, — поднялся в другом конце избы казак с куцей бороденкой.
— А ты чей такой смелый?
— Левонтий Кирюшкин сын Толкачев. Кхы-ы, кхы-ы-ы…
— И этого в темную! Кто еще?
— Я — Климушка Костромитин!
— Я — Иевлейка Карбышев!
— Я — Федька Ларионов сын Бардаков…
Поступинский растерялся. Одного-двух бунташников унять можно, а тут всколыбался, почитай, весь батошковский десяток. Ну ладно, с Куркиным обозный голова явно промахнулся. Так ведь с Батошковым еще больше. Где он теперь? Ищи- свищи. Унизил при всех и был таков. Дверь на запоре. В избе дрязг и блудная баба. А ну как пожалуются завтра казаки в Казанский приказ, де бросил их обозный голова без призору, а теперь лютует… Нечай Федоров за такое не пожалует. Вот положение — глупее глупого.
Пересилив себя, Поступинский скроил бодрую улыбку:
— Многовато охотников на темную набирается. В ней поди и места для всех не достанет. А?
— Как есть не достанет! — подыграл ему Фотьбойка Астраханцев. — Разве что в набивку.
— А мы у Батошкова и так в набивку тута сидим, — Поступинский обвел взглядом прокисшую избу. — Чем не темная? Того и гляди лампа от спертого духа погаснет.
— И впрямь вонько, — потянул носом Фотьбойка.
Казаки слушали их усмешливо, понимая, что обозный голова ищет, как бы, не уронив себя, выкрутиться из неловкого положения.
— Давно надо было за вас взяться, да дела заели, — Поступинский оглядел Ивашку Згибнева, на этот раз очень даже миролюбиво. — Значит, берешься словить Батошкова к утру? Ну ин ладно. А коли не словится?
— И такое может статься. Наперед все не узнаешь.