Впрочем, в комнате для прислуги, куда заселялся мой слуга, обстановка была существенно скромнее. Да и безопасника поселили не в люкс.
– Это ненадолго, – успокоил я компаньона. – Надо искать место для постоянного жилища.
– Можно занять один из флигелей в нашем здании.
– Посмотрим, что там. В конце концов, мы еще сделку не завершили. Давай так: пообедаем, потом займемся делами.
– Обед у нас! – сообщил Романовский. – Лида там затеяла что-то грандиозное!
– Тогда дела, возможно, придется сдвинуть на завтра, – улыбнулся я.
Я подошел к окну, вгляделся в непривычную синь питерского неба. Никакого тебе дождя, привычных серых облаков…
Листья уже начали желтеть, на улице извозчики подбирали за лошадками конские яблоки. А ведь в этом самом номере Есенин умер! На автомате произнес:
И тут же само собой из меня полилось:
Оглянулся. Увидел ошалевшие глаза Романовского, да и Кузьма рот открыл.
– Это ваши стихи?! – спросил Дмитрий Леонидович, вытаскивая записную книжку, карандаш. Ой, ой… опять на бабочку наступил. И ведь не схватишь Романовского за руку – тот очень быстро записывал стихотворение.
– В молодости баловался.
– Как пронзительно! Про Родину, про крестьянский быт… Вы же из Тамбовской губернии?
– Оттуда.
– Можно, я зачитаю стих гостям на ужине? Это же как сказано! «Не надо рая…».
В этом месте я как раз «пронзительно» и понял. Нет, не уеду, не сбегу. Буду с моей Родиной вместе во всех ее бедах.
– Почему бы и нет? – пожал плечами я. – Только не надо меня вызывать на поклоны, хорошо? Анонимно.
Романовский в сомнениях покивал.
Хороший обед. Не потому что обильный и с кучей перемен блюд, а потому что домашний. Атмосфера добрая. Вот это ценно, а не разносолы. Повезло моему компаньону с женой. Лидия Михайловна просто будто создана быть рядом со своим мужем.
Присутствовал и начальник Романовского, директор Императорского клинического института Великой княгини Елены Павловны. Заодно и мой старый знакомый – Николай Васильевич Склифосовский. А еще парочка врачей, которых явно позвали на меня поглазеть – никакой другой причины их появления я не уловил. Я и фамилии их не стал запоминать, чтобы память всяким мусором не грузить. Поулыбался, произнес стандартное «Рад знакомству» – вот и всё общение.
– Большое дело вы затеяли, – начал Николай Васильевич тост как старший по возрасту и званию. – Хочу пожелать вам только удачи. Но если вы, Евгений Александрович, надумаете сманить у меня лучшего микробиолога, то не посмотрю на ваши заслуги!
– Рекомендую запомнить эти слова и процитировать, когда пойдешь к Николаю Васильевичу просить прибавки к жалованью, – сказал я своему компаньону.
Потом уже, во время перерыва, я спросил Склифосовского про Манассеина. Время уже подошло, можно и ко второму этапу приступить. Вернее, нужно.
– Я осматривал Николая Авксентьевича недавно. Чувствует он себя… неплохо, с учетом его положения. Поправился немного. Когда вы будете готовы?
– Ну завтра точно нет, сами понимаете, хлопот много будет. Давайте проведем консилиум… через три дня. Вам удобно?
– Найдем время. Я возлагаю большие надежды на операцию, – тихо втолковывал мне Николай Васильевич. – Хоть Манассеин вроде и вышел в отставку, но связи никуда не делись. Для вашей же пользы будет хорошо проведенное вмешательство. Потому что завистников у вас сейчас появится…
Когда мы перебрались после обеда в курительную комнату, Романовский зачитал стих. Разумеется, он вызвал фурор, слушатели слова переписали, даже Склифосовский. Все хотели знать имя автора, но Дмитрий Леонидович держался. А после того как его начальник попрощался и отбыл, я понял смысл присутствия двух оставшихся врачей. Их Романовский сватал нам в клинику. Но брать на себя ответственность за раскрытие секрета лечения сифилиса не хотел – предоставил эту честь мне. И правильно.
Оба врача – выпускники Санкт-Петербургского университета, оба начинали у Склифосовского терапевтами. Они даже похожи друг на друга – низенькие, рано облысевшие. Баранов носил усы и бороду, Бекетов был гладко выбрит, даже благоухал каким-то импортным парфюмом. Я для себя их назвал «Два Бэ».
