Сразу после перевязки я зашел к Склифосовскому, надеясь выпить у него чашку чая, особенно мне понравившегося, и ехать на стройку века. Там тоже всё должно завершиться, если не сегодня, то завтра. Молдавско-татарский тандем Баркарь-Гайдулин сработал без нареканий. Будут просить доплату в качестве премии – дам, заслужили.
За чаем мы обсуждали возможный приезд его императорского величества в институт. Не то чтобы мое мнение кого-то интересовало, но не о погоде же говорить. Склифосовский жаловался на неизбежные напрасные хлопоты, предшествующие визитам всех больших начальников: покраска травы, поклейка раскрашенных листьев на деревья и прочая показуха вроде чистки плаца гуталином. И работе это мешает, и персонал нервирует. Ведь как у нас все делается? Проход боссов происходит быстро, им ждать некогда. Постояли, произвели протокольную съемку, коротенькая речь, пробежка по территории, пожимание рук – и всё, он улетел, но обещал вернуться. А насмарку хорошо если несколько дней уходит, бывает, и не одна неделя на подготовку тратится. Казалось бы, какова вероятность, что то самое должностное лицо заглянет в кладовку для хранения уборочного инвентаря и полюбопытствует, насколько свежа маркировка и правильный ли цвет краски при этом был выбран? Все знают, что ноль, но швабры всё равно стоят новенькие, а надписи на них сделал отдельно приглашенный специалист из Академии художеств.
Так что мы вяло ругали власть, но в пределах дозволенного. Предложений использовать для решения проблем насильственное свержение актуальных правителей не звучало. Я крутил в руках фарфоровую чашку с затейливым узором и предвкушал первый глоток напитка, чем-то напоминающего столь любимый мною «Ся Гуань». Вот перееду в свою квартиру, заведу себе чайный сервиз от братьев Корниловых и буду сибаритствовать. Хотя почему чайный? Столовый, и не один. Второй, так и быть, закажу на Императорском фарфоровом заводе. На каждый день. А корниловский – на праздники. Вот какой я буду буржуй! Потом, конечно, сервизы отберут в пользу трудящихся, меня самого с семи комнат уплотняют до одной – и это будет еще хороший вариант.
– Кстати, позвольте презентовать, – вспомнил Склифосовский, и вытащил из ящика письменного стола большой плотный конверт. – Фотографические карточки.
Я ведь думал, что про табличку возле операционной – так, метафора. Но как бы не так. Через день мы фотографировались, сначала каждый из нас держал латунный прямоугольник с надписью «Въ этой операціонной 21 августа 1896 года профессоромъ Е. А. Баталовымъ впервые въ мирѣ была произведена гемиколэктомія по собственной методикѣ», потом мы вместе. Ну и напоследок постояли возле прикрученного на стену памятного знака.
– Спасибо огромное, – улыбнулся я. – Подпишете?
– С удовольствием. И вы мне взаимообразно. Одну общую давайте вдвоем, я ее в рамочку на стену повешу.
Чайку попить так и не удалось. Вместо него прибежал какой-то крайне встревоженный молодой врач. На лице смесь предвкушения начальственного ужаса и радости, что в этом перформансе у него только роль почтальона.
– Извините, там… Темников… умирает.
Я подорвался, помчался по коридору и лестнице следом за Склифосовским и нашим провожатым. Ведь это не просто пациент, это тот самый, про которого потом историки медицины будут уважительно писать «пациент Т.». Символ и всякое такое. Именно поэтому интерес. В хирургическом стационаре сейчас смертностью удивить трудно. Попасть сюда вовсе не значит, что самое страшное позади – госпитальный морг работает круглосуточно.
Ничего выдающегося внешне этот самый Митрофан не представлял. Обычный субъект мужского пола в возрасте около сорока, на лице – отпечаток преимущественно физического труда на свежем воздухе и многочисленных попыток снять накопившийся стресс путем приема дешевого алкоголя в больших количествах. Жиденькие русые волосы, остриженные «под скобу», клочковатая борода, желтые от табака обкусанные усы. Сейчас к этому подключились бледность и одышка. Судя по запаху и темным пятнам на простыне, управлять функцией тазовых органов у Темникова не получалось.
– Температура, давление, пульс? – прогремел голос Николая Васильевича. – Что случилось?
Вроде и отвечать было кому – медиков собралось довольно много, как на обход заведующего. До профессорского не дотягивали, но больше простого – точно. Но в ответ – тишина. Никто не решался начать первым. Явный признак упоротого косяка, сделанного руководителем вот этих вот людей в белых халатах.
– Температура тридцать девять и две, давление шестьдесят на сорок, пульс сто двадцать, – доложил доктор, который нашел самое удобное место – в эпицентре намечающегося урагана.
– Так после вливания заплохело Митрофану, – подал голос сосед Темникова по палате. – Жалился, что в грудине сдавило, жар по всему телу, поясница заболела. А потом не выдержал, обтрухался, значит. Доктор Гавриил Тимофеевич побежал куда-то, а он, значится, бледный стал, дышит тяжко.
– В перевязочную, – тихонечко прошептал я на ухо Склифосовскому.
