— Есть за кого. За жену свою. За дочку свою. За детей Белого Царя. За все ваши безвинные жертвы. Вы считали, сколько людских душ погубили?
— Молчать! — закричали красные. — Это не твоего ума дело. Это дело революции!
— Бог вам никогда не простит того, что вы наделали.
Тут красные в ярости закричали:
— Мы сейчас из тебя, Липецкий, вытряхнем твоего Бога и ты станешь таким же красным и кровавым, как и мы…
— А это как решит мой Небесный Отец, так и будет! — сказал Липецкий.
И ушел он от красных. И тут за ним началась настоящая охота. «Охотниками» стали энкевэдэ. Сколько на него ловушек ставили — не попадался. Сколько его в разные хитроумные западни заманивали — не заманили. Сколько коней в погоне за ним запалили — не счесть. Сколько оленьих упряжек замучили — никто не считал.
Был Липецкий неуловим.
Однажды его выследили в доме. И энкевэдэ плотной цепью обложили двор. Стояли на почтительном расстоянии и кричали:
— Липецкий, бросай оружие! Выходи!
— Липецкий, сдавайся!
— Дом окружен — все равно не уйдешь!
Дом молчит.
Энкевэдэ стоят, ждут.
Потом опять стали кричать:
— Липецкий — сдавайся!
— Липецкий — выходи!
Тут из дома послышался голос Липецкого. Кричит:
— Одеваюсь, сейчас выйду! Ждите!
Энкевэдэ приготовились, подтянулись. Во все глаза смотрят — как бы не упустить. Дело было летом. И на женщину с ведром никто не обратил внимания. Мало ли женщин ходит по воду. Главное — Липецкого поймать.
Стоят, ждут.
Сколько же времени он там одевается. Стали кричать, поторапливать:
— Давай скорей!
— Выходи, давай!
Дом молчит.
Снова кричат.
А дом все молчит. Подойти же не решаются. Видно, крепко побаивались Липецкого. Да и наслышаны были о нем: знали, каков он из себя, как владеет оружием. А оружием владел отменно. Казалось, любая железка стреляла в его руках. Да как стреляла. Ни одна его пуля мимо цели не проходила. Мог ночью, в темноте стрелять. Мог не глядя, с завязанными глазами стрелять. Мог двумя руками одновременно из двух пистолетов стрелять. Как он умудрялся все это проделывать? Говорят, все очень просто: где глаза не видят, там ухо слышит. Значит, на звук стрелял. Говорит, жить захочешь — всему научишься. Говорит, война многим нужным и ненужным делам научила. Когда попадал в особенно тяжкую переделку, вытаскивал два ствола: одним управлял глаз, другим — ухо. Попробуй, возьми такого стрелка. Кому охота свой лоб под пулю подставлять? Особенно в мирное время.
Ловкий был.
Сообразительный был.
Стремительный был.
В первый раз как он от красных ушел? Дело рассказывают, так было. После «задушевной» беседы красные передали его красным энкевэде. Он и не думал сопротивляться. Дал себя обыскать. Смиренно. Пояс отняли, карманы перетряхнули, бока ощупали. И в тюрьму повели. Спереди энкевэдэ, сзади энкевэдэ. Ведут. Все тихо, мирно. Вдруг, улучив момент, он резко встряхнул руками — из рукавов два пистолета. И двумя стволами одновременно — ба-ах, ба-ах, бах! Перевернулся через голову, колесом юркнул в кусты, оттуда в траву — и нет его.
Скатился в низинку, в небольшую выемку — перезарядил там пистолеты и снова готов к бою.
Так в первый раз ушел от красных.
И эти энкевэдэ, наверное, слыхали об этой истории. Поэтому и топтались сейчас в нерешительности. Еще сколько-то времени прошло. Нужно было что-то делать. И, наконец, когда их терпение совсем иссякло, двинулись к дому.
Тихо. Ни стука, ни выстрела.
Ворвались в дом.
— В доме — полог. Сорвали полог. А в пологу — голая женщина.
А след Липецкого давно простыл. Переоделся во все женское, на глаза надвинул платок — и был таков.
Бывало, энкевэдэ возьмет след Липецкого, мчатся за ним — пока коней не запалят. Но ведь и у Липецкого не крылатый конь. Однако, он всегда находил свежего коня и отрывался от погони. А то, бывало, неожиданно исчезал его след. Как сквозь землю проваливался. Преследователи всю округу переворачивали и, в конце концов, так ни с чем и уходили.
Это лишний раз всех убеждало в том, что ловить Липецкого — дело пустое.
Воды становились снегами и льдинами, снега и льды — водами.
Так прошли годы.
И тут накатили лихие лета. Остяки вышли из повиновения и поднялись на красных. И красные поднялись на остяков[17].
Из Катерины-Царицы-города[18] войска пришли, аэропланы прилетели. И по земле, и по небу вдоль больших и малых рек двинулись.
Так война на нашу землю пришла.
И кто был пулей убит.
Кто был огненным камнем разорван[19].
Кто был холодом заморожен.
Кто был лиственничной дубиной-колотушкой забит.
Кто был в камере-темнице истерзан.
Ни один до тюрьмы-лагеря не дожил…
Прошло, прокатилось лихое время. Но еще долго войска прочесывали многие реки. От устья до верховья, от верховья до устья тянули свои «невода». Все проневодили. Вылавливали всех, кто был причастен и непричастен… Особо не разбирались: попался — отвечай по всей строгости военного времени. После энкевэдэ свои сети-ловушки начали расставлять. Каждую реку, каждое болото и озеро, где восставшие проходили и где бои случались, рьяно просматривали и прослушивали.
Воды-земли многих наших рек были вверх дном перевернуты.
