Тауриллиан свободно приходили и уходили, по-доброму насмешничали, но в целом общались с ним как с уважаемым и добрым знакомым. Никто не позволял себе фамильярности, как красногубая Тиль. Бессмертных было, в общем, не так уж много — возможно, не больше тридцати: Альен не мог сосчитать точнее, потому что к вечеру его разум совсем затуманился. Точнее, он позволил ему затуманиться, утопая в сияющем Даре этих прекрасных, во всём завершённых, смертоносно-бездушных существ.
Бездушных ли?… Он не знал. Каждый из тауриллиан — в облике прекрасного мужчины или изящной женщины, ребёнка с золотыми кудрями и взглядом старика, человека с оленьими рогами или в одежде из стеклянных шариков, — оставлял за собой шлейф куда длиннее, чем королевская мантия. За ними стелилась тайна, она манила близостью, но постичь её до конца не получалось. Нечто похожее Альен чувствовал среди Отражений, но они были всё же ближе и понятнее: у них, по крайней мере, был конец пути, как и у людей. Был переход в то, что в Долине зовётся Мир-за-стеклом.
Была смерть.
Не раз и не два за тот день Альен спросил себя, почему Фиенни не родился тауриллиан, бессмертным; ни разу не получил ответа. Он был достойнее их всех, вместе взятых. Он заслужил вечность и свободу.
Я пьян. Пьян совершенно, если думаю об этом.
Это плохо. Он уязвим, когда пьян. Следует держаться осторожнее — а ещё не упускать из виду Ривэна…
Ривэн в основном молчал, глубокомысленно глядя в свою тарелку. По воле тауриллиан на низких столах из чёрного дерева ароматно дымились овощи, рыба и птица, сменяли друг друга сласти и фрукты, лёгкие вина чередовались с незнакомыми напитками — от светло-золотистых до тёмных, синевато-сумеречных, — которые сразу ударяли в голову. Трапеза была не такой обильной, как в доме Люв-Эйха, зато вкусы казались тоньше, а блюда — красивее. В общем, дорелийцу было чем заняться, хотя он явно мечтал бы сбежать отсюда. Присутствие волка-Цидиуса всё ещё пугало его, бледная тауриллиан с чёрной косой (сегодня она представилась уже не Мельпоменой, а Сатис, и почему-то носила колчан со стрелами) откровенно угнетала, а от Тиль он, вняв красноречивым тычкам Альена, старался держаться подальше. Он мало следил за ходом диспута: наверое, по его мнению, тут просто не о чем было спорить. Альен был даже слегка разочарован. Где протест, возмущение, отстаивание людской свободы?… На пути сюда, особенно на корабле под чёрными парусами, Ривэн горел этим куда больше. Здесь же все его скудные силы пошли на то, чтобы сопротивляться чарам тауриллиан — не только буквальным, магическим, но и другим, не менее властным.
Темнее становилось за прозрачными стенами залы, пелена ливня обрастала мглой, всё яростнее клубились тучи. Не раз и не два Альен замечал в небе искристые, стремительные силуэты драконов. Куда они летят в такую грозу — на охоту?…
По мере того как угасал день и росло количество выпитого, он всё хуже играл свою роль защитника смертных. Поэт (как удачно) мало участвовал в споре — всё расхаживал между столами и писал, мурлыча что-то себе под нос; а вот Цидиус, новоявленная Сатис и тауриллиан с оленьими рогами, чьё имя Альен при всём старании не смог бы воспроизвести, разбивали его аргументы в два хода. Особенно болезненно выходило у Цидиуса, с его волчьим подходом к дискуссии: Альену всё чаще мерещилось, что его после каждой хилой фразы хватают клыками за шею и хорошенько встряхивают…
А что поделать?… Он не мог отрицать ни алчности людей, ни их невежества в магии, ни телесной немощи (по сравнению с тауриллиан, а также кентаврами, агхами, Двуликими-оборотнями, не говоря уже о драконах). Не мог опровергнуть людскую зависть, лень и похотливость, не знающую границ; не мог и не хотел спорить с тем, что люди чаще всего легко предают то, во что верят, с удовольствием отказываются от свободной воли, медленно соображают и редко связывают причины со следствиями… В стройной конструкции тауриллиан люди как-то неприметно представали нечистоплотными, нездоровыми, беспомощными существами, которым всегда необходим контроль и направляющая рука высшей власти. Ривэн сначала вздрагивал и гневно бледнел в ответ на каждое из таких высказываний — а потом привык и лишь осовело жевал, прислушиваясь к шуму грозы и изысканно-сложной, выразительной музыке, которую высокий тауриллиан с многоцветными, как опалы, глазами наигрывал на лире старинной формы.
Что ж, Ривэн подтверждал всё ту же теорию…
После заката Альен безмерно устал и хотел остаться один. Один, один вымокнуть под ливнем вон там; и какая несуразная глупость — эта псевдоучёная беседа, вопреки сиянию тауриллиан, которое так напоминает ложный блеск… А ему уже не к лицу обманываться ложным блеском.
