— Вот именно, — подтвердил Альен, не в первый раз поблагодарив про себя Поэта. Этот бессмертный, кажется, настроен к нему лучше других; что ж… Дар каждого из тауриллиан неповторим — ещё ярче, чем у смертных магов; так что это весьма логично. — Мы с другом (кстати, его имя Ривэн) исключительно скромны. А у Ривэна к тому же есть возлюбленная… Есть возлюбленная, — с нажимом повторил он, игнорируя возмущённое мычание Ривэна. — Леди Синна эи Заэру из королевства Дорелия. Он хранит ей верность.
— Понятно… — сказала Тиль Миранна Хаанаэль; из изгиба её неествественно красных губ теперь сочилась язвительность. — Как же счастлива будет та, кто займёт это место в твоём сердце, Повелитель Хаоса… И как же несчастна.
Проклятые забавы тауриллиан… Альен вздохнул. И почему с ним уже вторые сутки обсуждают его «сердце» (во имя Хаоса — мерзейшее слово в этом значении; он всегда не выносил слащавость) вместо его магии и разрыва?… Даже более подробный рассказ об Узах Альвеох был бы сейчас более уместен, честное слово.
Вспышка раздражения на Тиль почему-то переросла в злость. Ему ярко представилось, как сотворённая заклятием сверкающая удавка сомкнётся на белом горле, как надменная тауриллиан будет молить о пощаде, а не лезть в то, что её не касается… Тот же соблазн, хоть и в меньшей степени, возникал применительно к Поэту. Может, и глупо — но здесь, в паре сотен шагов от разрыва, он ведь наверняка сильнее, чем они…
— Наверняка, но мои зубы будут на твоём горле раньше, волшебник.
Альен медленно развернулся. На этот раз он не расслышал ни шагов, ни дыхания за своей спиной — вот это, действительно, высочайшая магия…
И ещё новый некто беспрепятственно проник в его мысли. Не просто легко (как поступают — увы — все тауриллиан), а так, что он попросту ничего не заметил… Ривэн вжался в золотую стену и жалобно заскулил. Зеркало Альена захрустело от невидимых трещин.
За ним стоял, неслышно дыша, огромный — в рост человека — белый волк. На вытянутой морде волка чернели умные глаза; шерсть на холке встопорщилась, мышцы когтистых лап пружинисто напряглись. Судя по всему, зверь поднялся по лестнице с хрустальными ступенями, которые сочились самым настоящим вином — Альен ещё вчера приметил её, и именно она была за ближайшим поворотом.
— В Золотом Храме нужно избавляться от жестоких мыслей, — волк почти не разжимал челюстей, но слова были более чем отчётливы. Он говорил, в отличие от других тауриллиан, на чистом ти'аргском — возможно, чтобы угроза дошла и до Ривэна. — Не взращивай их в себе, волшебник, не то наживёшь беду.
— О боги… — прошептал Ривэн; колени дорелийца мелко тряслись, и он бы упал, если бы Поэт не подхватил его под локоть. — Альен…
Не удержавшись, Альен недовольно сморщился. И где Ривэна научили так выразительно бояться на потеху окружающим?…
— Я учту, — пообещал он, твёрдо глядя волку в глаза. — Приношу свои извинения, о бессмертный.
— Извинения приняты, — сказал волк. Он расслабился и сел, гибко согнув задние лапы, а затем обернул их хвостом. — Я тоже прибыл, чтобы познакомиться с Повелителем Хаоса. Мы все долго ждали тебя… Неизмеримо долго.
— Только зря ты приходишь так неожиданно, Цидиус, — Поэт пожурил его, но с нотками уважения. Одна из его бабочек села волку на нос; тот с досадой фыркнул. — Можно и напугать наших гостей… Цидиус — знаток древней истории, превосходный боец и мастер Дара. И, тем не менее, почему-то предпочитает нашему обществу этот облик и общение с Двуликими-оборотнями.
— А ещё он мой кровный, — без выражения произнесла Тиль; совершенно такую же отрешённость Альен часто видел на лице Сен-Ти-Йи. — Здравствуй, Цидиус. Не ожидала увидеть тебя здесь.
Волк чуть оскалился. Белый хвост постучал по золочёному полу — как показалось Альену, без особой радости.
— Здравствуй, моё несчастное порождение… Счастливо прошли те века, что мы не встречались.
— Кровный? Порождение? — робко переспросил Ривэн. Он уже успел более-менее оправиться и не вис на руках у Поэта. — Хотите сказать, вы — отец и дочь?…
— Увы мне, — ответил волк, критически втягивая носом воздух. Его явно коробил аромат благовонных масел, от которых блестела кожа Тиль Миранны Хаанаэль. Та хмыкнула и поправила волосы, звякнув браслетами: похоже, и её родство с полузверем не приводило в восторг.
Поэт посмотрел на Ривэна с лёгким укором.
— Мы не любим этих слов, мой юный друг. Те, кому дарована вечность, превыше всего ценят одиночество и свободу… Чтобы вести желанную каждому жизнь, важно отказаться от кровных связей. К тому же нас осталось так мало, что большая часть давно позабыла о них.
Одиночество и свобода… Альен поспешно прогнал вихрь соотнесений и ненужных воспоминаний, взметнувшийся в его голове. Он обязан думать о том, что происходит сейчас.
Как бы ни было мало в этом приятного.
Он попытался закрыть свои мысли, и в первую очередь — от Цидиуса. Любые блоки и заслоны, впрочем, казались ненадёжными.
