Он сделал несколько бесшумных шагов и каким-то образом оказался совсем близко. Сияние его разума снова ослепило Альена; блоки на его сознании разлетелись в щепки. Он чувствовал себя жалким и слабым — точно студент-первокурсник в Академии или неопытный ученик в Долине, с провалами освоивший первые заклинания.
Тем не менее, бессмертный признался:
— Я чувствую в тебе силу, которую ни в ком доселе не чувствовал… Нить протянута от огненных врат, что недавно разверзлись, прямо к твоему сердцу. Греет она его или сжигает, о странник?
Его слова сами собой складывались в ритм, в изящный узор — прихотливый, но без чего-либо лишнего. Альен быстро заслушался.
— Скорее сжигает, о бессмертный Поэт, сочинивший Лааннана. Не в моих силах, увы, ответить так же гладко… Я тот, кому обещали встречу на этом берегу. Я приплыл, чтобы зашить разрыв в нашем мире, в Обетованном.
Почему-то ему хотелось говорить об Обетованном как о мире в целом, не разделяя свою родину и Лэфлиенн. Поэт долго смотрел на него; и, если честно, это было безумно приятно — словно золотые лучи продолжали захлёстывать душу.
И в глазах его тоже плескалось не то золото, не то древняя расплавленная бронза. Драконьи глаза, внезапно понял Альен.
— А мне кажется, что ты приплыл зашить совсем другой разрыв, Альен Тоури, смертный из Ти'арга… Добро пожаловать в мой дом.
Поэт жил на чердаке. Наверное, так и полагается поэтам; по крайней мере, многие менестрели, попадавшиеся когда-либо Альену, любили селиться где-нибудь повыше, и солнечные мансарды в Кезорре прекрасно удовлетворяли их запросы. Другие, странствующие, просто однажды появлялись в замке лорда или усадьбе чара, с загадочно-утончённым видом требуя себе комнатку в башне либо на верхнем этаже, куда не будут пускать посторонних. Альену всегда было смешно наблюдать, как они при этом закатывают глаза, притрагиваясь к лире или флейте — будто к опаснейшему в мире оружию.
Такими, разумеется, были не все, но большинство. Таинственное очарование, окружавшее менестрелей, рассеялось для Альена очень рано, лет в тринадцать-четырнадцать. Может, тогда и началось то неумолимое, что обычно называют взрослением — странные мысли, желания и вопросы, предсмертная агония любви к песням о рыцарях и строкам о герое Лааннане.
Увидев же чердак Поэта, Альен был вынужден допустить, что агония эта всё-таки не закончилась. Иллюзии — вообще живучая штука.
— Заклятие сжатого воздуха? — полюбопытствовал он. Над верхушками кипарисов, на фоне нежно-синеватого неба, парил мраморный портик с колоннами и маленьким округлым куполом. Создавалось впечатление, что от другого, большого, здания отпилили кусочек — самый невесомый, точно клочок облака — и отправили в свободный полёт.
Поэт тихо засмеялся. Его смех обжигал медовым, солнечным теплом; Альен пока не привык к этому — после холодного чёрного корабля, дней в море и неотвязной боли рядом с тауриллиан слегка хмелела голова. Свет его Дара по-прежнему наполнял всё вокруг красотой и смыслом; Альен почти с ужасом попытался представить, каким могло бы быть личное зеркало Поэта, поселись он в Долине Отражений. К нему, должно быть, даже приблизиться было бы сложно.
— Не знаю, — сказал Поэт и поманил «чердак» пальцем. Портик снизился, осторожно облетая кипарисовые ветви, и замер на уровне роста Поэта — словно обученная белая птица. — Разве для волшебства нужны готовые определения?… Я не задумывался о том, как назвать это, когда творил себе дом.
Сен-Ти-Йи кашлянула в кулачок, и Поэт, казалось, впервые толком заметил её.
— Знаю, что ты не согласна с этим, старая подруга, — с улыбкой он предложил старухе руку, нисколько не стесняясь своей золотистой наготы. Слово «старая» звучало, на взгляд Альена, слишком уж двусмысленно; хотя какое тауриллиан дело до возраста?… — Никакого бездумного вдохновения, и разум превыше всего, так?…
Сен-Ти-Йи с забавной важностью приподнялась на цыпочки, чтобы опереться на длиннопалую руку. Ривэн, не удержавшись, хрюкнул от нервного смеха; на него никто не обратил внимания.
— Разумеется, так, мой неизменный друг. В Обетованном, среди смертных, разум начинаешь ценить вдвойне… Особенно когда протянешь столько же, сколько я, в отвратительной на вид и неудобной оболочке, — поразмыслив, старуха прислушалась к шуму кипарисов на слабом ветерке и прибавила: — Ещё и давно разложившейся, между прочим.
Тычок в адрес его некромантии — или просто к слову пришлось?…
Ривэн поморщился; Альен явственно видел, что его тошнит. Кажется, летающий «чердак» не искупил качку на заколдованном корабле и общество старухи.
А может, он просто не простил ей смерти Бадвагура и приступов Альена. Не хотелось рассуждать о том, чего именно — в большей степени…
— О боги… — прошептал Ривэн, с опаской отодвигаясь от обоих тауриллиан. — Никогда не думал об этом. Она ведь действительно разложилась.
Звучало это жалобно — он словно искал у Альена защиты. Но неужели Повелитель Хаоса способен защитить кого-то от идеальных воплощений этого самого Хаоса?…
