— Нужен маленький пропуск, Альен Тоури, — Поэт достал из-за уха перо и, щёлкнув по нему ногтем, вызвал из небытия капельку чернил. — Моё жилище только кажется беззащитным. Не верь своим глазам.
И снова игры: последняя фраза явно относилась и к нему, и к отвращению Ривэна, который никогда не видел Сен-Ти-Йи в истинном облике… Альену оставалось лишь восхититься уровнем.
— Наверное, надо что-нибудь написать? — догадался он, глядя, как от кипарисов разлетается стая крупных синих бабочек. Они кружили у портика, словно мотыльки у фонаря, но не могли пересечь невидимую границу. — Экспромт?
Сияние вокруг Поэта на секунду померкло. Он замер с пером в руке.
— Хочешь сказать, это предсказуемо? — разочарованно протянул он.
— Довольно-таки, — осторожно согласился Альен. Мысленно он делал ставки на возможную реакцию. Проверить на уязвимость бессмертного — когда ещё предоставится такой случай?…
Но, уже к его разочарованию, Поэт с новым смехом поднёс перо к мраморному фундаменту портика.
— А мне нравится, — сказал он. — Знаешь, что самое страшное в бессмертии при отстутствии перемены мест, Альен Тоури?… Нет, не одиночество. Скука. Вот мы и развлекаемся — каждый так, как умеет…
Он написал строку на фундаменте — Альен успел разглядеть тонкую вязь букв, — и мрамор беззвучно впитал чернила. Стёрлось всё дочиста — раньше, наверное, чем до самого Поэта добрался смысл написанного; мрамор жадно съел слова. Отчего-то Альену стало не по себе.
В тот же миг в портик хлынула стая бабочек; потом он бесшумно опустился на землю, примяв ковёр из мха и пышные папоротники. Мелодичная птичья трель раздалась издали; ей отозвалось хлопанье крыльев. Вслед за Сен-Ти-Йи и Поэтом (они всё ещё держались за руки, будто бабушка и заботливый внук — если допустить, что старая ведьма и юный бог могут быть родственниками) Альен вошёл в портик. Ривэн хмуро шаркал следом. Мешок со статуэтками Бадвагура он нёс в руках, упрямо отказываясь принять магическую помощь Альена.
— А если твой приступ повторится? — пробормотал он в ответ на безмолвное предложение. И покрепче прижал мешок к себе. На Поэта он не смотрел, с видимым усилием заставляя себя его игнорировать — так пьяница отводит глаза от бутылки, а чуть позже, для верности, ещё и отодвигает её.
— Уже не повторится. Он пришёл туда, куда стремилась его сущность, — не оборачиваясь, проскрипела Сен-Ти-Йи. Её седые космы снова разметались по плечам, но вот так, со спины, были даже красивы — будто земля Лэфлиенна заменила их паутинную дряхлость серебром. — Проходи, волшебник. Будь гостем… Страшно подумать, сколько я не бывала здесь — а ничего не изменилось.
— Пусть вовек не меняется то, что радует чьё-то сердце, — ритмически отозвался Поэт, и на плечо к нему опустилось сразу несколько бабочек.
Альен огляделся: на «чердаке» не было ничего, кроме стола — точнее, подобия конторки — для письма стоя. Впрочем, по одному желанию Поэта на ней появилась большая чернильница и лист бумаги, а рядом — четыре удобных кресла, столик с бокалами и пыльным кувшином вина. Ривэн сделался ещё более унылым: колдовство со скоростью мысли нарушало все его представления о мире и потому пугало.
Поэт с кошачьим изяществом сел в одно из кресел, вытянув голые ноги. Бабочки вокруг него напоминали уже второй, синий ореол.
— Прошу. Ведь так принято на востоке Обетованного встречать гостей, Альен Тоури?
— Почти.
Альен сел напротив. Почему-то вспомнилось, как сам он в Домике-на-Дубе встречал Нитлота — своего последнего гостя в прежней жизни, жизни без теней Хаоса в груди и их ядовитого шёпота ночами. Тогда он не знал, что этот гость последний; иначе, наверное, вёл бы себя повежливее… А может, и нет. Трудно быть вежливым с тем, кто тебя ненавидит, — особенно если сам без должного жара отвечаешь взаимностью.
— Опять из западных виноградников? — Сен-Ти-Йи кивнула на кувшин. — Ты постоянен во вкусах не меньше, чем в пристрастии к наготе, мой эксцентричный друг.
— О виноград лэфлиеннского запада — слаще тебя только поцелуй, которого желаешь и боишься одновременно… — пропел Поэт, с особым значением посмотрев почему-то на Ривэна. Тот разозлённо отвернулся. Альен пообещал себе при первой возможности научить дорелийца ставить блок на сознание: начала этой техники доступны даже тем, кто не имеет Дара.
Иначе обидные намёки бессмертных доведут его, чего доброго, до искреннего отчаяния. А в их компании вполне достаточно одного отчаявшегося…
Кувшин приподнялся в воздух, откупорился, и густо-алые струи пролились над каждым из бокалов поочерёдно. Альен по въевшейся привычке не стал пить, пока Поэт и Сен-Ти-Йи не сделали по глотку. Зрелище удивляло: он ни разу не видел, чтобы старушка пила что-нибудь крепче миншийского чая. Хмелеть она, однако, не собиралась — даже не поморщилась; лишь чуть поредела сетка морщин на лбу.
