Шиада добралась до озера, окружавшего Ангорат, благополучно, хотя с первых же минут дороги начала жалеть, что не дождалась матери. И впрямь стоило проститься как следует. Предугадать, когда храмовница позволит в следующий раз выбраться в дом родных, не было никакой возможности, а стало быть, никаких шансов увидеть Мэррит снова. Как бы Шиада ни отрицала – та часть ее, которая звалась Ителью, любила Мэррит, и тоска по настоящей, земной матери, к которой ее приучали относиться сдержанно, за месяцы жизни в замке стала почти невыносимой. Задыхаясь от этой тяготы, жрица безмолвно призвала гребцов. Когда спустя четверть часа показалась ладья, дружинники Рейслоу повздрагивали. Шиада ощутила их религиозный страх перед увиденным. Поблагодарила за службу, велела передавать привет и пожелания семье и, отдав немногие вещи гребцам, ступила в лодку. Не обернулась – что бы то ни было, оно осталось там, в Этане.
В нужный момент Часовые – гигантские каменные исполины – поддались без препятствий, и, заскрежетав, павшая завеса обнажила бесподобную красоту Священного острова.
Роскошный, выплетенный, словно единый зеленый ковер с изящным цветным узором, Ангорат раскинулся холмом, вершину которого – видно было даже отсюда – венчало Древо Жизни. Что-то в душе Шиады дрогнуло от зрелища: в памяти отчетливо воскресли воспоминания, как она впервые попала сюда пятилетней крохой. Проход к Ангорату стерегли Часовые – древние изваяния гигантов, заколдованных основательницей династии Сирин, жрицей Илланой. Той самой, именем которой со временем во всем Этане стали почитать самое щедрое из всех воплощений Праматери. Увидев их, малютка Итель, которой только предстояло обучиться жреческому искусству и стать Шиадой, сжалась от ужаса: за спинами здоровенных статуй только вода, и ничего больше! – сказала она тогда Нелле. Храмовница улыбнулась – за их спинами целый мир.
Часовые стояли посреди Летнего моря, которое, если вдуматься, было больше озером: двое чуть северней, ближе к берегам Ургатской степи, двое южней. Они сводили высоко над водной гладью заточенные копья. От скрещения, словно магический гобелен, до поверхности водоема свисала едва уловимая мерцающая бело-золотистая дымка. Завеса, что всегда опадала с легким хрустящим звуком, если удавалось заставить Часовых развести свои копья.
Шиада прикрыла глаза, позволяя морокам прошлого нагнать ее:
– Но если там, – жрица помнила, как, будучи ребенком, ткнула впереди себя пальцем, – другой мир, как же я смогу вернуться в этот?
Нелла улыбнулась вновь:
– Ты научишься.
Прошли годы, и Шиада действительно научилась. Ни у кого на самом деле не было иного выбора: испытание веры у Часовых было последним в обучении жриц и друидов. И пройти его предлагалось только единожды: кого не признавала магия Завесы, признавало молчаливое море.
Шиада помнила до сих пор в мельчайших деталях свой первый раз: первый скрежет исполинских копий, запах собственного страха, привкус облегчения и торжества. И еще чего-то особенного, что не покидает ее по сей день, сколь бы она ни отверзала Завесу между Этаном и Ангоратом. Чувство родного очага.
Лодка прибилась к берегу, и Шиада шагнула на землю. Не будет ей никогда иного дома, кроме этого, под всемогущим крылом Всеединой. Жрица набрала полную грудь воздуха и поняла: здесь она излечится.
Поприветствовав встретившихся на пути ее сестер, Шиада прошла в скромный домик храмовницы и испросила уединения. Та позволила молодой жрице войти.
– Я пришла отдать, что обещала, – произнесла девушка, склонив колени и голову, и протянула госпоже руку с лунным камнем. – Он принадлежал Второй среди жриц.
Нелла дрожащей рукой взяла камень, на мгновение сжав в ладони. Потом поднесла к глазам, отложила в сторону.
– Ты покинула обитель девой храма Шиады, но вернулась чем-то совсем иным. – Храмовница подняла Шиаду с колен. Коснувшись на груди племянницы подвески из другого лунного камня, которую та надела взамен отданной Агравейну, ровным голосом выговорила: – Этот принадлежит Второй среди жриц, Шиада Сирин.
В тринадцать лет танин Бансабира Яввуз в очередной раз зашла в залу наград. Ее признали мастером боя на мечах и копьях (пешей и верхом). Она без промаха стреляла по голубям в небе с сотни шагов в темноте и при свете. В седле сидела, будто всю жизнь прожила в Архоне, стране коневодов. Ей не хватало физической силы для рукопашной, но она возмещала ее с лихвой удивительной проворностью и гибкостью. И всегда, когда держала в руках оружие – будь то сабля или ее вездесущие невидимые ножи, – наслаждалась красотой, которую находила в этой разящей стали.
Ее признали. Ее признали чем-то невиданным, из ряда вон выходящим… живой легендой… В тринадцать лет…
Бану стояла у деревянной доски и смотрела на одну из надписей. На пергаменте было три строчки сверху вниз: на ангоратском, на всеобщем, на ласбарнском:
«Бансабира Изящная, сто девятое поколение Клинков Матери Сумерек. Наставник – Тиглат Тяжелый Меч, первый номер сто шестого поколения. Урожденная танин Яввуз».
